София Сарьян, Армения              Главный хранитель фондов дома-музея М. Сарьяна

Русский поэт Осип Мандельштам и армянский художник Мартирос Сарьян встретились в 1930 году, в Армении. Но можно предположить, что они могли знать друг о друге уже давно. В начале 1910-х годов на страницах петербургского литературно-художественного журнала «Аполлон», в котором не раз печатались статьи, переводы и стихотворения О. Мандельштама, часто упоминалось имя М. Сарьяна как одного из активных участников художественных выставок «Мира искусства». А в 1913 году в журнале была опубликована первая монография о раннем творчестве Сарьяна, написанная Максимилианом Волошиным, с которым Мандельштам часто и близко общался.

Мандельштама и Сарьяна формировала единая художественная среда, эпоха новаторских исканий в русском искусстве, когда, скованное канонами академизма, оно искало новых путей, новых средств, способных выразить новое миросозерцание. Огромные перемены в общественной жизни и материально-техническом опыте человечества вели за собой изменение художественно-философских концепций. На смену предметному, конечно-результативному художественному мышлению шла новая эстетика, согласно которой мир представал незавершенным, длящимся процессом становления, формирования, объединяющим цепи событий, связанных друг с другом многопланово и широкоохватно. Это побуждало художника вглядываться в подвижный, на глазах меняющийся мир, сопоставлять конкретный факт и мечтательное видение, повседневный мотив и лирическое переживание. Такая образная система резко увеличивала значение ассоциативного мышления, часто приводила ко взаимопроникновению разных видов искусства: поэзии и музыки, живописи и поэзии, музыки и живописи.

Повышение значения субъективного восприятия действительности приводило к появлению мночисленных «изм»-ов и течений, которыми так обильно расцвело XX столетие. Кто-то был символистом, кто-то акмеистом, но главным было не утратить искренность, прочувствовать глубоко, с помощью формально-стилевых средств воплотить в творчестве свое непосредственное видение мира, не утратить нравственный смысл и жизненное наполнение художественного образа. Как писал Мандельштам:

И если подлинно поется

И полной грудью, наконец,

Все исчезает — остается

Пространство, звезды и певец¹.

«Современные течения вообразили, что искусство… может быть разложено на средства изобразительности, тогда как оно складывается из органов восприятия», — писал Б. Пастернак. И самым важным из этих органов для певца нового времени оказывался глаз. «Глаз — есть орудие мышления», — писал Мандельштам. «Художник должен не просто смотреть на природу, на мир, он должен уметь видеть», — говорил Сарьян. Есть у него небольшая картина 1907 года под названием «Комета», где в центре композиции стоит фантастическое существо с одним глазом. Оно вглядывается, прислушивается и внемлет внезапно отраженному в озере следу кометы. «Это свидетель вселенских явлений, которому ведомы космические тайны. Это поэт. Это я», — пояснял художник. Откинув все привычное обычному взгляду, уйдя на лоно природы, живущей своей тайной жизнью, желая постичь окружающий мир и свою причастность к нему, художник оказался в той стихии мышления древнего человека, когда, по определению Мандельштама, «видеть, слышать и понимать — все эти значения сливались… в одном семантическом пучке»². Несмотря на глубокий смысл, в картине все просто и ясно, как в детском рисунке, ибо «всевидящее око» конструирует мир из самых простых элементов: глинобитный домик, озеро, дерево, стоящие фигуры человека и газели. И вновь вспоминаются строки Мандяельштама:

Только детские книги читать,

Только детские думы лелеять,

Все большое далеко развеять,

Из глубокой печали восстать.³

В детском взгляде на мир есть великая непосредственность, есть место фантастике, сказке, есть возможность прорваться к самой сути явлений, сопоставить ранее несопоставимое, без учета установленных взрослыми правил. В этом ключе написан ранний цикл Сарьяна «Сказки и сны» (1904-1907), который, кстати, так запомнился Мандельштамам при встрече в Армении: «Были мы потом у Сарьяна в мастерской. Кажется, он показывал тогда свой «голубой период» — с тех пор прошло почти сорок лет, но такие вещи обычно запоминаются».⁴

Комета. 1907. Картон, темпера. 34 х 48 см. Собрание семьи Сарьян, Ереван.

Мандельштам, который обладал, по выражению своей супруги Надежды Яковлевны, «историософским сознанием», сумел постичь характер, нрав, историю и судьбу армянского народа так глубоко и проникновенно, как это удалось Сарьяну, пытавшемуся познать и связать со своим временем утерянную в перипетиях истории национальную характеристику и своеобразие родного народа. Стихотворный цикл книги Мандельштама Армения предваряют строки:

Как бык шестикрылый и грозный,

Здесь людям является труд…

Буйвол. 1921. Холст на картоне, масло. 26 x 36 см. Собрание семьи Сарьян, Ереван.

Горы. 1923. Холст, масло. 68 х 68 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва.

Бык предстает не только библейским существом, которое, как заметил Г.И. Кубатьян, можно видеть на древних барельефах Сюника⁵, но и выступает как символ труда народа-земледельца, знакомого со всеми трудностями обработки земли. Сам будучи сыном земледельца, Сарьян писал: «Крестьянин концентрирует в себе опыт тысячелетий, многовековую мудрость. Обработка земли — великая наука, великое искусство. Поэтому необходимо глубоко постичь историческое значение этой великой науки, увидеть ее во всей многогранности: в совокупности пройденного данным народом пути, его исторической судьбы, географической среды его обитания и созданной им культуры»⁶. Тем самым образ быка или вола, связанный с земледельческим трудом, не случайно был дорог художнику и не раз появлялся в его картинах («К роднику» (1909),»Буйвол» (1922),»Горы. Армения» (1923),»Арагац» (1925)). В своей трактовке этого образа Сарьян сумел соединить как, по определению Г. Кубатьяна, одухотворенного быка, хоть и без крыльев, так и вола, занятого тяжкой повседневной работой. Когда просматриваешь эти работы, вспоминается и продолжение упомянутого четверостишия Мандельштама:

И, кровью набухнув венозной…

Этот тяжкий труд армянский народ пронес через тысячелетия, передавая навыки и умения из поколения в поколение, и дошел до наших времен. Последняя строка:

Предзимние розы цветут, —

содержит апелляцию к понятиям времени и красоты. Если еще вспомнить, что, по Мандельштаму, армянский народ живет по солнечным часам, какие он видел на развалинах Звартноца «в образе астрономического колеса или розы, вписанной в камень», то розу можно понять как символ искусства, т.е. непреходящей красоты. А эпитет «предзимние» может означать, что народ в течение своей долгой истории, истории могущества и потерь, истории расцвета и падения, в достаточной мере утратил свою былую силу, однако это не мешает цветению, т.е. созданию памятников культуры, хранящих вечную красоту. И наконец, синтезом этих размышлений становятся строки первого восьмистишия:

…Плечьми осмигранными дышишь

Мужицких бычачьих церквей.

Эти строки буквально иллюстрирует работа Сарьяна «Церковь Кармравор VII века. Аштарак» (1956).

Интересно, что именно аштаракская церковь Кармравор вызвала такой восторг у поэта: «Но там же купол, купол. Настоящий! Как в Риме у Петра… Кому же пришла идея заключить пространство в этот жалкий погребец…». Погреб тоже связан с мужиком и быком. Недаром в картине Сарьяна соотнесены глинобитная лачуга и церковь. А выраженную здесь идею о народном, местном происхождении армянских церквей Сарьян пронес через долгие, трудные годы: запрет вероисповедания, атеизм… Тема церквей была запретной, и в период посещения Мандельштамом церкви Кармравор двери ее были заколочены: «Дверь — тише воды, ниже травы». Сарьян же смог обратиться к этой теме намного позже, в период хрущевской оттепели, в 1956 году, когда это было уже возможно. Недаром смысловым центром композиции картины является открытая дверь и входящая в нее женщина в белом платке.

Церковь Кармравор VII века. Аштарак. 1956. Холст, масло. 54 x 82 см. Собрание семьи Сарьян, Ереван.

Тем самым эпитет «мужицких, бычачьих», как отмечал Ст. Рассадин, «не просто наитие… За ней — история…»⁷. Однако не «бог весть как ухваченная пришельцем»⁸, а имеющая под собой определенное основание и знание. Еще в 1906 году в статье «Воспоминания об искусстве» М. Сарьян писал: «…Армения не была столь богатой страной, чтобы могла приглашать мастеров из других стран для строительства храмов, и я думаю, что армянский народ сам строил свои храмы рукой своих мастеровых и зодчих, обладающих тонким вкусом»⁹. Если вспомнить, что, как замечает П. Нерлер¹⁰, круг общения Мандельштамов в Армении не был широким из-за языкового барьера и Надежда Яковлевна жаловалась, что людей они знали мало, то можно предположить, что кроме Александра Таманяна и молодых архитекторов, увлеченных лекциями и исследованиями Тороса Тораманяна, Мандельштаму мог поведать о методе строительства армянских церквей еще и Сарьян, с которым они, возможно, ездили в Эчмиадзин и Звартноц.

Позволим себе высказать предположиение, что об этом свидетельствует сохранившийся черновик письма художника к [Надежде] Яковлевне. В семье Сарьяна помнили о переписке Мастера с Мандельштамом, но в силу постигшей поэта участи было запрещено поддерживать какую-либо связь с ним, и письма не сохранились. Однако это единственное, по ошибке (или, возможно, умышленно) адресовано Марии Яковлевне. Подобного адресата среди друзей и знакомых художника установить не удалось. С первых же строк становится ясно, что это теплое письмо — звено переписки. Хоть написано оно в 1936 году, в нем вспоминаются минувшие события. Можно определенно проследить названия мест и факты, упоминавшиеся в армянских стихах и прозе Мандельштама. Так, Сарьян пишет: «Глубокоуважаемая Мария Яковлевна! Большое Вам спасибо за внимание, получил Ваше письмо и в первую очередь вспомнил нашу поездку в Эчмиадзин и Звартноц к одному из замечательных памятников седьмого века, затерявшегося в виноградниках. Как было приятно после осмотра памятника наброситься на виноград и студеную воду из колодца, так было просто и хорошо»¹¹.

У Мандельштама читаем:

А в Эривани и в Эчмиадзине

Весь воздух выпила огромная гора…

И уже упоминавшийся эпизод из прозы: «…я находился в среде народа, …живущего …по солнечным часам, какие я видел на развалинах Звартноца…».

А «эрзерумская кисть винограду», в противовес «в груди роковому колотью», как некоторая живительная услада, становится символом поэтического вдохновения. Упоминая свой «разряд» — судьбу ссыльного поэта, Мандельштам мысленно обращается к А.С. Пушкину («Чудный чиновник без подорожной…»), вспоминает обстоятельства его путешествия в горы Кавказа. Так возникает ассоциация с «Путешествием в Арзрум». Более того, как отмечает Н.А. Гончар-Ханджян, помимо армянских стихов, образ винограда встречается также в стихотворении Мандельштама «Батюшков», написанном уже после возвращения из Армении:

Только стихов виноградное мясо

Мне освежило случайно язык¹².

Здесь вполне можно согласиться с Г.И. Кубатьяном в том, что «замороженный виноград», как аналог остановленного времени, имеет автобиграфическую основу и является синонимом временной потери стихотворной речи и долгого молчания поэта¹³. А Надежда Яковлевна прямо упоминает: «После долгого молчания стихи вернулись к нему в Армении и уже больше не покидали…».¹⁴

По-видимому, «эрзерумская кисть винограду» повлияла также и на творчество Сарьяна: в своем письме художник пишет о намерении приступить к созданию картины «Встреча А.С. Пушкина с телом А.С. Грибоедова в горах Армении в 1828 г.»: «На днях думаю поехать в места, где проезжал Пушкин, и сделать несколько этюдов для картины [на тему] «Путешествие в Арзрум» и встреча его с телом Грибоедова»¹⁵. Отметим, что Сарьян почти не обращался в своем творчестве к историческим фактам, событиям, сюжетам. И быть может рождение этой картины связано с общением художника с Мандельштамом… Эту работу Сарьян выставил в 1937 году в Художественном музее Еревана на выставке «Пушкин в изобразительном искусстве», посвященной 100-летию со дня смерти поэта.

Далее в письме Сарьяна упоминается курорт Арзни. «Надо сказать, что в Арзни я не смог отдохнуть и принужден был из-за зубной боли вернуться в город…»¹⁶. У Мандельштама читаем:

Захочешь пить —

Там есть вода такая

Из курдского источника Арзни…

В своем письме Сарьян упоминает также вопрос о «денежной путанице», а Мандельштамы, как известно, жили бедно, нуждались, особенно после ареста поэта в 1934 году.

В наблюдении и постижении Армении глаз Мандельштама — «хрусталик кравчей птицы», оказался удивительно близок глазу Сарьяна. «Смотреть глазами и видеть сердцем», — говорил художник. Вспомним также, что побывавший в Армении годом раньше — в 1929 году, Андрей Белый писал: «Я видел Армению — два уже дня и увидел впервые в полотнах Сарьяна; их вынес позднее на улицу, в поле, чтобы там развивать мне преподанное мастерство: уметь видеть»¹⁷.

Вслед за Г. Кубатьяном¹⁸ и Л. Мкртчяном¹⁹ отметим, что слово Мандельштама удивительно живописно, изобразительно, красочно.

Окрашена охрою хриплой…

Отчего охрипла охра? Скорей всего от сильного солнца. При всей «скудости природы», где глинистая земля обожжена солнцем, много камней и мало воды, а значит и зелени, армянская природа наделена «самыми главными», «с полдюжины», т.е. основными чистыми несмешанными красками, которые при сильном освещении приобретают яркость, пестроту столь сильную, что оглушают и слепят, приводят весь пейзаж Армении к двум цветам:

Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло,

Всех-то цветов мне осталось лишь сурик да хриплая охра…

И в другом стихотворении:

Лазурь да глина, глина да лазурь…

Природа Армении окончательно подвела Мандельштама к выздоровлению «от безвредной чумы наивного реализма», сетчатка насытилась светотенью, хрусталик глаза нашел «достойную аккомодацию» с ранее знакомыми картинами французов, соединив их с «солнечной и сгущенной действительнстью». Возможно, именно с этим и связано неожиданное возникновение главы «Французы» в «Путешествии в Армению». И чтобы лучше понять мысль Мандельштама, обратимся к следующим словам Сарьяна: «Импрессионисты исходили из очень простой вещи — солнечный свет и освещение предмета… Солнечный свет для них был средством выражения человеческого восторга и упоения, человеческой красоты. Это открытие явилось великим шагом в развитии мирового искусства. С ним связано появление в живописи «свободного» света, многообразного, яркого, открытого, светообильного цвета»²⁰.

Восприятие и описание ландшафтов Армении Мандельштамом определенно напоминает такие картины Сарьяна, как «Полдневная тишь» (1924), «Газели» (1926).

Газели. 1926. Холст, масло. 46 х 61 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва.

Полуденная тишина. 1924. Холст, темпера. 117 x 114 см. Национальная галерея Армении, Ереван.

Не соглашаясь с предположением Гаяне Ахвердян, что в образе «рисующего льва» поэт мог иметь ввиду Сарьяна²¹, согласимся скорее с Г.И. Кубатьяном в том, что лев, так же как синица и зверушки-дети, связан с барельефами и миниатюрами средневековой Армении, сочетавшими в себе чистоту красок и простоту детского рисунка. Вспомним строки Мандельштама:

Ты розу Гафиза колышешь,

И няньчишь зверушек детей…

Или же другие:

Ах, Эривань, Эривань, иль птица тебя рисовала,

Или раскрашивал лев, как дитя, из цветного пенала…

Здесь уместно вспомнить, что в стиле средневековых армянских книг был создан Сарьяном форзац антологии «Поэзия Армении» — книги, ставшей первым знакомством русской публики в начале XX века с многовековой культурой и поэзией Армении. Книга вышла в свет в 1916 году с пространным введением и редакцией Валерия Брюсова, в переводах таких русских поэтов, как Вячеслав Иванов, Константин Бальмонт, Александр Блок и др. Тем самым можно предположить, что Мандельштам был знаком с искусством Армении через этот сборник, и в первых трех стихотворениях его цикла обыгрывается древнеармянский художественный стиль, который перекликается с персидским искусством — «розой Гафиза».

Цветы Армении. 1916. Картон, темпера, 70 х 65,5 см. Киевский национальный музей русского искусства.

Цветы Калаки. 1914. Холст, темпера. 88 x 79 см. Национальная галерея Армении, Ереван.

Маки. 1958. Холст на картоне, масло. 24 х 35 см. Частное собрание, Москва.

Факты общения Мандельштама с Сарьяном скудны. Только из воспоминаний Надежды Яковлевны узнаем, что художник приходил к ним в первый день в гостиницу с целью помочь получить номер, а потом они были у него в мастерской. Однако ряд ассоциаций с творчеством Сарьяна, возникающих при чтении армянской поэзии и прозы Мандельштама, восполняет факты и возводит эту тему на качественно новый уровень, создавая параллели художественного мышления художника и поэта. Так, к примеру, трудно найти более соответствующий словестный эквивалент натюрмортам с цветами Сарьяна, чем следующая характеристика Мандельштама: «А на столе роскошный синтаксис путаных, разноазбучных, грамматически неправильных полевых цветов, как будто все дошкольные формы растительного бытия сливаются в полногласном хрестоматийном стихотворении». («Полевые цветы» (1910),»Цветы Армении» (1916), «Цветы Азии» (1915), «Цветы. Натюрморт» (1916), «Восточные цветы» (1916)). Или: «Ситцевая роскошь полевых цветов смотрела из умывальных кувшинов. Сердце радовалось их демократичной азбучной прелести». («Цветы» (1912), «Голубые цветы» (1914), «Цветы Калаки» (1914)). А как запомнились поэту маки армянских степей! «…Гуляя в высокой поясной траве, я восхищался безбожным горением маков. Яркие до хирургической боли, какие-то лжекатильонные знаки, большие, слишком большие для нашей планеты, несгораемые полоротые мотыльки…». («Мак»(1940), «Маки» (1958)). А пейзажам Сарьяна с Араратом соответствуют строки:

А в Эривани и в Эчмиадзине

Весь воздух выпила огромная гора…

Долина Арарата. 1945. Холст, масло. 96 х 128 см. Государственный музей искусства народов Востока, Москва.

Опять-таки при сильном освещении глаз видит горизонт укрупненным, выдвинутым вперед, как пишет Мандельштам: «Горизонт упразднен. Нет перспективы». И, наконец, картина Сарьяна «Долина Арарата» (1945) по своей колористической и композиционной структуре, по эмоциональному складу и образной характеристике перекликается с самым кульминационным стихотворением армянского цикла Мандельштама:

Закутав рот, как влажную розу,

Держа в руках осьмигранные соты,

Все утро дней на окраине мира

Ты простояла, глотая слезы.

И отвернулась со стыдом и скорбью

От городов бородатых Востока

И вот лежишь на москательном ложе,

И с тебя снимают посмертную маску.

Листок из альбома Сарьяна. 1930 год.

Это стихотворение было среди тех, что записаны в специальном альбоме Сарьяна, о котором упоминала журналист Александра Пистунова: «Я увидала записи тридцатых годов — стихи Тихонова, Мандельштама, Исаакяна…»²². Эти записи хранились у художника, как память о приезде опального поэта в Армению. Как пишет Левон Мкртчян, уже в пятидесятые годы по следам Мандельштама шел писатель и публицист Илья Эренбург. «Его здесь почти никто не знает, — сказал Эренбург. — Только Мартирос Сарьян и сын Сарьяна Сарик помнят его стихи»²³. В этом же альбоме Сарьяна есть набросок мужчины в кепке с кистью винограда в руке. Рядом женщина, закутавшая рот. На заднем фоне — машина, которая была предоставлена Сарьяну как председателю по охране памятников древности.

Рисунок в том же альбоме (возможно О. Мандельштам)

Картину «Долина Арарата» Сарьян написал в 1945, по окончании Отечественной войны. После очередной мировой катастрофы, потрясения, человеческих потерь и слез художник, возможно, снова мысленно обратился к несравненным по глубине и трагизму стихам  Мандельштама о неминуемой и предопределенной судьбе миролюбивого, творчески активного, духовно богатого, но многострадального армянского народа.

1 Здесь н далее цитируется по изд.  — Осип Мандельштам. Стихотворения, проза, записные книжки.  – Ереван, «Хорурдаин грох», 1989, стр.177

² Там же, стр.36

³ Там же, стр.143

⁴ Там же, стр. 78

⁵ Георгий Кубатьян. Ворованый воздух. Статьи и заметки. – Изд. РАУ, Ереван, 2005, стр.9

⁶ М.С. Сарьян. Из моей жизни. – Москва. Изобразительное искусство, 1985, стр.80

⁷ Ст. Рассадин. После потопа или очень простой Мандельштам.// Осип Мандельштам. Стихотворения. Проза. Записные книжки.  — Ереван, «Хорурдаин грох», 1989, стр. 118

⁸ Там же.

⁹ М.С. Сарьян. Воспоминания об искусстве. //Нор кянк,  — Новая Нахичевань,  8 октября, 1906, № 15

¹⁰ П. Нерлер. «Путешествие в Армению» и путешествие в Армению Осипа Мандельштама: попытка реконструкции. //Знамя, 11/2015, ноябрь, стр. 129

¹¹ Мартирос Сарьян. Письма. Том второй. 1929-1953. Составитель и автор комментариев Р. Сарьян, — Ереван, «Тигран мец», 2012, стр. 135-136.

¹² Осип Мандельштам. Стихотворения, проза, записные кижки.  – Ереван, «Хорурдаин грох», 1989, стр.125

¹³ Георгий Кубатьян. Ворованый воздух. Статьи и заметки. – Изд. РАУ, Ереван, 2005, стр.27-28

¹⁴ Осип Мандельштам. Стихотворения, проза, записные кижки.  – Ереван, «Хорурдаин грох», 1989, стр.78

¹⁵ Там же, стр. 136

¹⁶ Мартирос Сарьян. Письма. Том второй. 1929-1953. Составитель и автор комментариев Р. Сарьян, — Ереван, «Тигран мец», 2012, стр. 135-136.

¹⁷ Андрей Белый. Армения. — Ереван, «Хорурдаин грох», 1985, стр. 31

¹⁸ Георгий Кубатьян. Ворованый воздух. Статьи и заметки. – Изд. РАУ, Ереван, 2005, стр. 21

¹⁹ Левон Мкртчян. Слепой, но не настолько. – Ереван, 1998, стр. 220-221

²⁰ Сарьян об искусстве.  – Ереван, «Советакан грох», 1980, стр. 90

²¹ П. Нерлер. «Путешествие в Армению» и путешествие в Армению Осипа Мандельштама: попытка реконструкции. //Знамя, 11/2015, ноябрь, стр. 137, комментарий 61

²² Александра Пистунова. Книга книг.  —  Москва, «Советская Россия», 1983

²³ Левон Мкртчян. Слепой, но не настолько. – Ереван, 1998, стр. 220

Мы с детства несем через всю жизнь гордое осознание того, что наш родной язык «велик» и «могуч». А еще «правдив» и «свободен», что предпочитают сокращать при цитировании по случаю.

Но что именно это значит?

Портрет писателя Ивана Сергеевича Тургенева. И. Репин, 1874.

Автор бессмертной аксиомы Иван Сергеевич Тургенев выдал ее в 1882 году. Гениальное в своей простоте прозрение посетило его вдали от родины при начале тяжелой неизлечимой болезни, приведшей к скорой и мучительной смерти.

Он сказал свое слово еще тогда, когда величие русского языка и проблемы, на нем поднимаемые, оставались сугубо внутренним делом России, до того, как волны эмиграции, нахлынувшие на чужие берега, сделали русскую речь узнаваемой повсеместно, русских писателей известными, всемирно востребованными и переводимыми, а русских читателей — одиозными скитальцами, безымянными и бесприютными искателями правды. Правды для всех.

Таким писателем был, таким русским чувствовал себя Тургенев, а вслед за ним Мережковский, Бунин, Куприн, Набоков, Андреев, Северянин и далее по списку до наших дней, не обязательно покинувшие родину, в унисон с внимающей им впечатлительной читательской аудиторией, находящей в родном языке «поддержку и опору».

Чем же он столь хорош, что разгадал в нем Иван Тургенев, рейтинговав его как «великий», квалифицировав как «могучий», характеризовав в столь превосходных степенях?

Привычное уху, сейчас это определение кажется общим местом веры, декларативным гимназическим увещеванием. Но для современников оно звучало вызывающе прямолинейно. Поймем его и мы, если перестанем считать текст Тургенева принципиальной схемой, рекламным слоганом, и примем как откровение, излитое в литературной ипостаси произведения искусства.

Убедительное толкование таково, что «величие» — это демократия в значении ответственной свободы, а «могучесть» — щедрость в высоком смысле благополучия. Вторая пара характеристик должна стать комплектом поясняющих ключей к верному пониманию авторской мысли.

Сомневаюсь, был ли подобный «демократии» термин общеупотребим в России. Другое дело во Франции, в Париже, столице революций и диктатур, где Тургенев жил и мог, по праву русского синтаксиса, поставить между европейской «демократией» и отечественной «правдой» демократичный знак равенства. Сделать их синонимами вполне.

От правды, по строгому кодексу дворянской чести, если никуда не сворачивать, прямой и честный путь к величию, обретению в процессе следования ей, правде, подлинной и необоримой силы — могущества.

И далее, развивая тему «великий — могучий», то есть находящийся в состоянии, могущий, по праву имеющий право и, соответственно, вытекающую из него обязанность быть добрым, дарующим добро — щедрым.

Взысканный милостями судьбы столбовой дворянин Тургенев, богатый добром и талантом, знал, что могущество и щедрость могут и должны идти рука об руку. Рядом с правдой и справедливостью. Демократией.

Демократия и дворянство отнюдь не противоречат друг другу. Это очевидно на примере Великой Британской империи.

Родом из дружинных банд, соратники и собутыльники былинных коннунгов, делившие с ними право на смерть и свою часть добычи, вершившие среди себе подобных по-своему демократичный естественный отбор, они, если их атаман подбирал корону, надевали графские и герцогские цепи, их пиршественные скамьи превращались в престолы советов, их залы для кутежей становились палатами лордов.

Братья по оружию и сопитухи по братине, из рода в род передававшие потомкам добытые мечом и лужёным брюхом привилегии обращаться к наследному председателю застолий на «ты» и называть вещи своими именами. Недаром Иван Грозный и Петр Первый, последовательно, каждый на свой манер, избавляли себя от этой независимой, обременяющей их взаимными обязательствами, социальной базы. Первичного истеблишмента будущих демократий.

Выступление декабристов было щедрой на жертвы попыткой молодой знати любой ценой исполнить свое общественное предназначение. Поклонение их памяти на протяжении нескольких поколений носило характер тайного культа российских феодальных элит, исторически обреченных после крушения их молодежи.

Кроме языка, заведомо ничего не осталось. Нечего было завещать, нечем набивать чемоданы.

Вот чем имел искренне и щедро поделиться классик, в чем находил опору, стоя на краю могилы, на что уповал, вглядываясь в утро туманное последнего дня.

Во что, не отдавая себе в том отчета, верим и мы, стоя каждый у своей и все — у общей, очередной преткновенной черты, что делает его высказывание остроактуальным по сию пору.

Синтетический по природе, русский язык демократично дает в своей противоречивой структуре равноправное место словам всех языков, оделяет их новыми силами и смыслами, делает их своими.

В нем заложена программа вольного проникновения культур, русский язык дышит этой раздольной свободой, проповедует ее правду и обращает к ней своих адептов.

В родном языке русский хранит от неправедных посягательств переведенные с других языков «контрабандные» житейские ценности, возведенные в ранг универсальных сокровищ. В нем обретает утешение, находит убежище и черпает бесконечные силы превозмогать противоположную его лучшим, воспитанным языком, качествам реальность.

Русский — социальный язык. Возможно, последний такой из доминирующих на Земле. В его энергетике коренится, сжатый в тугую пружину под внешним прессингом, протест, чреватый бесшабашной решимостью на радикальные меры, и в то же время это парадоксально цельная, незыблемая, фундаментальная государственная институция, перед метафизическим авторитетом которой неизменно гнут выи сильные нашего мира.

Русский язык неподвластен диктату. От века его хотели подчинить, поставить на службу, зарегулировать идущими от лукавого ума установлениями, но никогда не могли противостоять подлинно демократичной, а потому великой языковой стихии.

Русский язык сам суть диктатура. Народная, от больших до малых. Он всегда высмеивал, заклинал, перерождал Ирода, реформировал себя «снизу», и «верхам» оставалось лишь молчаливо или законодательно принять факт очередного, уже свершившегося, прорыва в новую, следующую за потерявшей право голоса, прекрасную будущность.

Писавших на нашем языке для наших человеконачальники, закосневшие в своей фальшиво-аналитической фене, всегда страшились, робели перед недоступным им даром слова, мечтали избавить себя от докуки говорунов, но еще более стремились постичь, тщились купить их доверие, право козырять громкими именами, нравиться им, чтобы нравиться себе. Присвоить их социальные функции. Занять их место в немертвых душах.

Нет той литературно-художественной формы, варианты которой в избытке не предлагал бы ценителям русский язык. Его безоглядная щедрость на тонкие инструменты созидания образных рядов феноменальна.

В плане рифм русский язык щедрее многих своих коллег и даст фору даже великому и могучему британскому своему собрату. Пушкин и Лермонтов — подлинные реформаторы и криэйторы современного русского языка, через него — литературные архитекторы новой российской истории, по существу, истории русской словесности.

Щедрая на прорицания, русская литература в лучших своих образцах создает осязаемую иллюзию возможности благого исхода.

Латынь, греческий, иудейский — это языки религий. Русский язык сам религия, где свобода — подобие царства Божия, революция — аналог Страшного суда, а литераторы — интерпретаторы этих подсознательных фетишей, судьи и пророки сконцентрированных в национальном культурном коде пороков и потенциалов.

Тургенев, как Чацкий, физически не мог долго засиживаться в России. Ему, измученному «Мадам Клико», фуа-гра и Полиной Виардо старцу, было тягостно думать о судьбах родины «при виде всего, что свершается дома». Но, будучи свидетелем трагедии Парижской коммуны, он прозорливо не желал для соотечественников подобного кровавой истории Франции.

Подводя итоги жизни и той миссии, служение которой он избрал целью и оправданием своего гедонистического существования, обнаружив себя на бесконечной дороге, где за панорамными далями не видать ни зги, увенчанный сединами и лаврами, состарившийся в роскоши и почете, птенец дворянского гнезда подыскал своей вере в благой исход надежный, вселяющий уверенность посох: опору на родной русский язык, всеобъемлющую национальную и мировую ценность, единственное, но неотъемлемое и неотразимое оружие.

Всё есть материал человековедения.

И все мы заняты им одним.

Человеческая история — бесконечная война реальностей. Взаимопроникающих, взаимопитающих, взаимо отрицающих и уничтожающих, сросшихся, как сиамские близнецы.

Но речь не о равенстве. Хотя в них есть сходство, и  их бывает трудно различить.

Подлинник — только один. Для всех и всего. Множественность — удел интерпретации: размножаемой, изменяемой, заменяемой.

Подлинник заменить нечем. Он не разлагаем и не размножаем.
Он — одно.

В симфонии жизни содержатся все её прочтения, все версии понимания и исполнения.

Но и все версии, вместе взятые, не способны стать подлинником.

Жизнь это театр, но театр это ещё не жизнь, и жизни не заменяет.

Интерпретация (сумма интерпретаций) — обречена быть только частью, и как часть не может стать целым. Не может преодолеть пределов своей размерности. Может только всегда оставаться бликующей оболочкой, очевидной и многоголовой, бесконечномерного скрытого ею ядра. Частичной и преходящей, зависимой от всех влияний, согласно кривизне выбора.

Интерпретация — подражание или карикатура — права и честна, когда знает своё определение, место и меру. И готовит себя к смене этой меры. Лишь бы не в сторону уменьшения — захвата — первопричин и первопринципов.

Они не меняют своей меры, поскольку все меры содержатся в них — там, глубоко, под всеми оболочками интерпретаций — где количество, масса, скорость ничего не значат, где ось Перемен неизменна — как своя собственная мера и мера всего — она есть Человек истинный и непреходящий, Альфа и Омега неизбывного жизнетворения, его генетический код.

О чём бы мы ни говорили, что бы нас ни заботило — это всё оно одно.

Всё есть материал человековедения.

Все формы и все содержания.

Всё есть материал человекознания —
но не всё ведёт к знанию человека.

— Т. Апраксина

(Из материалов XLV Международной научной конференции по исторической психологии. Анекдот и другие жанры фольклора как историко-психологический источник. СПб, 2019.)

«Впервые описанная в бестселлере, Калифорния вошла в историю как миф.»

(Kevin Starr, California)

     Есть нечто волшебное, нечто за пределом обыденной реальности даже в самом этом имени, простом географическом названии — Калифорния, — что способно вызывать в воображении поэтичный образ чего-то не от мира сего, образ освобождённости от прозы жизни, от её тягот, образ, подобный радужному сну.

     Интересно, многим ли приходило в голову, что своим возникновением и всем дальнейшим существованием Калифорния обязана выдумке? Выдумке, сработавшей как умелая реклама? Первый известный миф о Калифорнии возник ещё до её географического открытия, до открытия Америки и, как уверяют источники, являлся сугубым плодом литературного вымысла. Легенда об острове сказочной красоты с царящей на нём правительницей «дивных пропорций», была представлена миру испанским автором Гарси Родригесом де Монтальво. Роман, в котором упомянут остров, подобный раю и называемый Калифорнией, был издан в Испании в 1510 году, незамедлительно вдохновив конкистадоров на поиски прототипа описанного места. И уже в 1533 году экспедиция под командованием Эрнана Кортеса высадилась на найденном мистическом острове. Так Калифорния стала Калифорнией. Изображение же мифической девы-воительницы, в боевом шлеме и с копьём, по сю пору украшает официальный герб штата.

     Реальная Калифорния, в отличие от своего литературного портрета, оказалась, правда, не островом, а тихоокеанской окраиной Североамериканского материка. И всё-таки в чём-то Калифорния, если не говорить о ней как об одном из штатов страны с точки зрения административного деления, всегда воспринималась как обособленный мир в себе. И вся не такая уж долгая её история подтверждает этот взгляд. Для подобного впечатления есть и своё геологическое основание.

     Калифорнийская тектоническая плита не составляет единого целого с материковой. Земная поверхность Калифорнии возникла как результат серии лобовых столкновений североамериканской и тихоокеанской плит. Отсюда, кстати, происходит сейсмическая неустойчивость этого участка земли, который, если верить специалистам, медленно, но верно поднимается из океана всё выше. В народе при этом упорно продолжают считать, что он, наоборот, погружается в воду и Калифорнию ждёт та же участь, что и Венецию. Но дело даже не только в плите. Самая крайняя, выступающая береговая часть Центральной Калифорнии действительно, как полагают, была когда-то островом. Островом, оторвавшимся аж от Китая, перешедшим эоны лет назад через весь океан и постепенно вросшим в американскую землю. Пролив, отделявший остров от материка, продолжал существовать до сравнительно недавнего по геологическим меркам времени, и намытая с течением веков на его месте протяжённая долина продолжает проходить разделительным рубцом вдоль бывшей островной части континента. Так что у Калифорнии есть определённые причины считаться островом и в этом совпадать с легендой.

     Несмотря на то, что первый импульс к открытию и освоению Калифорнии был получен от мифа, подчинение новообретённых пространств силам цивилизации проходило на первых порах на вполне трезвой практической основе. Не получив немедленных подтверждений, что найденные земли представляют собой обещанный мифом рай Эльдорадо с напичканными сокровищами золотыми дворцами, новые владельцы занялись миссионерской и хозяйственной рутиной. Испанское господство не сделало Калифорнию ни счастливой, ни популярной. Историки провозглашают испанскую эру безотрадным периодом, считая главной её слабостью полное отсутствие гражданской власти, при том, что имевшиеся власти — военная и клерикальная — находились в постоянном конфликте между собой. Ни в Испании, ни в Мексике, умалчивая о прочем мире, не находилось в ту пору желающих ринуться на поиски счастья в Калифорнию. Напротив: даже индейские племена, традиционно размещавшиеся вдоль побережья, предпочли, за единичными исключениями, удалиться вглубь материка, подальше от занявших подступы к морю пришельцев. Когда подконтрольная полоса обезлюдела и по причине недостатка населения деятельность испанцев окончательно застопорилась, Испания сочла резонным отказаться от своих прав на Калифорнию вовсе.

     Следующая попытка освоения была предпринята уже со стороны Мексики после обретения ею независимости от Испании. Мексиканцы-ранчеро охотно заселяли новую провинцию и быстро приспосабливали её к своим сельскохозяйственным интересам. Развитие этого слоя жизнедеятельности повело за собой ростки торговой и коммерческой активности, к которым стали подключаться представители других стран мира. В Калифорнии начали появляться англичане, французы, китайцы. И американцы. Даже со стороны России была сделана попытка утвердиться на калифорнийской земле, известным памятником чему остаётся добротно выстроенный бревенчатый Форт Росс в Северной Калифорнии.

     Стараниями всех этих разноплеменных иноземцев Калифорния мало-помалу делалась более пригодным для жизни местом. Начатки организованного общественного существования, развитие элементарных форм социального функционирования тоже серьёзно меняли общий фон и способствовали стабилизации жизненного уклада поселенцев, при том, что формирование структур гражданской власти частенько происходило спонтанным образом и вело к различным для разных населённых участков результатам: где-то главой становился губернатор, где-то алькальд.

     К мифу, правда, эти процессы как будто не имели отношения. Все прибывавшие в Калифорнию переселенцы видели в ней только новую точку приложения уже известных им практических принципов, не обременяя себя заботами о сближении реалий прагматических с обещаниями мифологических приманок. Для соединения жизни со сказкой нужны были, возможно, особые психологические качества, которыми до начала американской эры в Калифорнии никто не обладал. (Так, герои произведений Брета Гарта, американские старатели, частенько подсмеиваются над своими мексиканскими предшественниками, пускавшими золото попадавшихся им месторождений на разработку серебряных рудников — не золото, а серебро было их практической целью.)

     В 1848 году Соединённые Штаты произвели военный захват Калифорнии. Эта мера, позже названная «первородным грехом истории американской Калифорнии» (Josiah Royce, 1886), была, как принято считать, совершенно лишней, поскольку оформление мирной аннексии уже шло полным ходом и Калифорнии в любом случае предстояло перейти в американские руки. С этого момента предназначение Калифорнии определилось: «Она будет американской провинцией. Теперь Соединённые Штаты простёрлись от моря до моря.» (Kevin Starr)

     Первый сигнал к разразившейся сразу вслед за тем золотой лихорадке — случайно обнаруженное в земле золото — практически совпал, опередив её лишь на несколько дней, с датой подписания договора о передаче Калифорнии Соединённым Штатам. Следующие два года преобразили Калифорнию. Она сделалась мировым игорным столом, в сторону которого спешили лихие головы из всех углов света, мечтая попытать счастья на зелёном сукне золотоносных пространств ожившего мифа. В Калифорнии, ещё по-младенчески свободной от прочной власти в промежуток междувластия, не имеющей единого законодательного кодекса, в обстановке, отменяющей любые моральные обязательства, главным законом на время становится закон игры, азарта. «Золотая лихорадка заложила, — пишет историк К. Старр, — код ДНК американской Калифорнии.» Погоня за золотом была азартной игрой, удача в ней могла преобразить всю жизнь. «Эта психология ожиданий», добавляет Старр, разрасталась до мечты о «внезапной, почти волшебной, трансформации обыденного».

     Что же это за «код ДНК», который позволил американцам сказку сделать былью — осуществить то, в чём не удалось преуспеть ни испанцам, ни мексиканцам, а к ним само пошло навстречу, позволив «овеществить» миф, сделать его фактом? Азарт, игра, «психология ожиданий»? Да, конечно, но не только это. Нужно было ещё особое качество доверия иллюзии, чувства своего права на неё, своей принадлежности, своего присутствия в ней, пребывания в её измерении. Склонность и умение заслонять иллюзией реальность — заслонять реальность виртуальностью, и жить в ней, как в единственной реальности, как в реальности сна, не вызывающей сомнений у того, кто спит.

     Для американских золотоискателей осевой реальностью была химера «трансформации обыденного» в феерию посредством моментального обогащения. Эта установка отодвигала на задний план все многочисленные минусы старательского промысла и существования, всё то, что в занятом иллюзией сознании могло не иметь веса реальности и посему не быть препятствием к осуществлению мечты. Убогие условия, криминальные нравы поселенцев, тяжёлый климат, болезни, каторжный физический труд мало принимались во внимание, как и вопросы перспектив, более отдалённых во времени, чем задача скорейшей наживы. Одним из естественных следствий этого стало то, что по прошествии первых шести лет золотой лихорадки «Калифорния напоминала принцессу, захваченную в плен бандитами, которые отрубили ей руки, чтоб завладеть кольцами на пальцах.» (Bayard Taylor).

     Именно в результате недолгого периода золотой лихорадки калифорнийский миф претерпел необходимую для актуализации восприятия подгонку акцентов, вытеснив романтику художественных преувеличений по-деловому конкретным обещанием: Калифорния — это край, где «золото гребут лопатой». Этот элемент — волшебного осуществления самой сладкой мечты человека о переселении в праздничный сон «трансформации обыденного», даруемый главным образом сказочным богатством, позволяющим перечеркнуть обыденность — остался самым настойчивым в видоизменяющихся версиях калифорнийского мифа, всё более приобретающего рекламный характер.

     Главная причина фантастической популярности Калифорнии во всём мире, как уверяют знатоки — в неустанно проводимой ею в различных медийных развлекательных формах саморекламе. Разработка калифорнийского рекламного мифа резко пошла в гору с возникновением голливудской фабрики грёз, посвятившей себя изготовлению снов на любой вкус для нуждающихся в приятных иллюзиях, призванных заместить или вовсе вытеснить менее приятную действительность. С лёгкой задержкой к работе над созданием утопии были продуктивно подключены также наука и технологии, и ближе к завершению двадцатого века на рубежи мирового «эпицентра предпринимательского капитализма» вышла калифорнийская Силиконовая долина, став новым планетарным символом победительности трансформаций.

     С современным рекламным образом Калифорнии мы все знакомы. С ним знаком весь мир. Образ трансформированной в миф Калифорнии — это образ земного рая: в современных терминах, с современным антуражем и оснащением и вполне актуальными акцентами. В этом раю очень много лишнего и крайне мало насущного. И желаемое лишнее приобретается чаще всего ценой насущного.

     Сегодняшнее лицо Калифорнии состоит сплошь из образов рекламы, понятий рекламы. Любая реклама страдает однобокостью и содержит жульнический аспект. Законы жанра — не случайность, и должны быть соблюдены. Но знает ли в результате кто-нибудь, что такое настоящая, невымышленная Калифорния, продолжающая оставаться за кадром? Попытка делать ставку на миф, на сон в итоге перетягивает саму реальность как таковую в зону фантазийной неуместности, небыли, вызывающей сомнения. Однако и в сон уйти окончательно нельзя, не сделавшись продуктом сна самому. В этом и заключается отмечаемый пробуждёнными умами драматизм, «великая большая ложь» Калифорнии, стоящая на пути утопической мечты вечного праздника. Миф, теснящий жизнь, занимает её место, не становясь от этого жизнью.

     Калифорния как родилась выдумкой, так выдумкой и продолжает оставаться. Жить реальной жизнью ей пока так и не довелось. «Временами Калифорния выглядит узницей мифа о себе» (Kevin Starr). Но, возможно, подлинная судьба Калифорнии ещё ждёт её впереди. Судьба, в которой реальная уникальность Калифорнии встречается с реальной уникальностью человека на её земле. Ведь реальность всё-таки способна быть лучше сна рекламы.

     Так не пора ли начать открывать Калифорнию заново?

Перевод с тибетского Вагида Рагимова, СПб

(продолжение)

Читателю предлагается еще одна выдержка из перевода «Сущности океана истинного смысла» – текста, написанного великим Ламой Тибета Кармапой в его десятом воплощении, в XVI веке. Данный текст посвящен Махамудре – тщательно разработанной системе постижения природы ума и достижения состояния Будды. Это одна из глав, содержащих инструкции по практике созерцания. В своих объяснениях Кармапа нередко ссылается на мастеров прошлых времен.

Вагид Рагимов

КЛЮЧЕВЫЕ ПОЗИЦИИ УМА

Не копайся в прошлом, не предвосхищай будущее, но покойся уравновешенно в ясном и не загруженном мыслями сознании настоящего момента. Прошлое прекратилось, исчезло, ушло, и не о чем здесь думать. Будущее не пришло, его нет, оно не может служить объектом, и его исследовать бессмысленно. Если же анализировать настоящее, то мы придем ко множеству предшествующих и последующих мимолетных фрагментов, и невозможно будет их никак анализировать, поскольку ничего подобного и не существует. Таким образом, и настоящее непостижимо для рассудка и невыразимо. Посему не нужно поддаваться ни в малейшей степени соблазну хвататься за характеристики – «такое/не такое, есть/нет, хорошее/плохое» и так далее, но лучше оставить ум как он есть, в его состоянии ясности-пустоты, которое не ухватить, – не пытаясь что-либо в нем стабилизировать.

В принципе, поскольку сущность Махамудры – истина естественного состояния, она не зависит от отсечения или не отсечения заинтересованности тремя временами. Однако если начинающие медитаторы не изменят свою привычку погружаться в потоки мыслей, связанных с тремя временами, то сосредоточенность самадхи у них не зародится. Поэтому важны такие советы во время наставлений о практической работе с умом.

Если, приводя ум к состоянию пребывания в покое, слишком зацикливаться на том, кто пребывает в покое, и излишне все корректировать, то это, напротив, приведет к обилию мыслей. В начале достаточно кратко подумать: «Сейчас уравновеситься», а затем, в ходе самого занятия, не нужно больше об этом думать – например, вспоминать о том, что вы хотите заниматься созерцанием, или же что это сейчас созерцание в рамках предварительных упражнений (нгёндро). Будто изумившись, нужно всецело погрузиться, ни за что не хватаясь, в состояние свободы от усилий. Выработав такой навык, во время четырех видов повседневных действий (хождения, стояния, сидения, лежания – прим. перев.) также следует не отклоняться от состояния ясности-пустоты, вне хватания. Сначала нужно учиться не отклоняться от него на протяжении поглощения одного куска пищи, одного глотка чая или произнесения одной мантры «мани», или на протяжении трех шагов после вставания. Затем навык должен позволить упражняться в том, чтобы пребывать в состоянии ясности-пустоты вне хватания и не отклоняться от него в любых обстоятельствах, благоприятных или нет, в присутствии большого стечения людей или нет. Вот слова досточтимого Гампопы об этом: «Не копайся в прошлом, не притягивай будущее, полностью покойся в самом сознании настоящего как оно есть. «Не копайся в прошлом» означает, что наш разум не должен заниматься предыдущими привычными мыслями. «Не притягивай будущее» означает, что наш разум не должен тянуться за будущими мыслями. «Полностью покойся в сознании настоящего как оно есть» означает ни на чем не фиксироваться в настоящем. Учат: «Ум без придумывания – ясен, вода без взбалтывания – прозрачна». Полностью погрузись в состояние вне придумывания как таковое. В результате испытаешь предельную ясность вне мыслей, которая продлится так долго, как щелчок пальцев, или дойка коровы, и так далее. Не считай успехом, если это длится долго, и не считай неудачей, если это длится недолго. Когда после этого возникает снова мысль, расслабься в ней самой.

Ум, к мирским делам привязанный и ими скованный,

Лишь расслабь – освободится, нет сомнения.

Все, что нужно – переход от занятости к расслаблению.

Подобное привыкание к расслабленности в созерцании приведет к тому, что опыт ясности и свободы от мыслей будет продлеваться. И что же дальше? Дальше – полностью погрузишься в собственную сущность. Это называется «самадхи речного потока»».

Дагпо Ринпоче ссылается здесь на Домби Херуку: «Если не взбалтывать воду, то она прозрачна. Так пребывай в неискусственности. Подобно солнцу, не заслоненному облаками, предоставь шесть органов чувств самим себе, пусть будут как есть. Не отклоняйся от этого, чем бы ни занимался».

Досточтимый Гёцангпа: «Расслабься, будто ничего и нет, как будто исчезаешь вне привязанности. Если искать ум – не найдешь; если смотреть на него – не увидишь; если исследовать – то его нет; если хватать – не схватишь; если отсылать – не уйдет; если помещать куда-то – он там не остается; если смешиваться с ним – не смешаешься; если разделять – не разделится; если расставаться с ним – не расстанешься; если наблюдать за ним – не узнаешь; если описывать – не постигнешь. Его нельзя ни с чем сравнить для примера, никак его не выследить, и назвать его можно как угодно – ничто не будет ему противоречием.

Как же это применять на практике? Целенаправленно не рассеиваться, целенаправленно не сосредоточиваться, не впадать в безразличие, не давать волю мыслям, не следовать за возникающими чувствами, и не обманываться, начиная анализировать свое сознание. Внешних объектов не существует, они пусты, не хватайся за них, считая реальными. Нет самости внутри – пустота, но не считай это исчезновением. Мимолетные движения мыслей – без корня, не считай их ошибкой. Не впадай в крайности привязанности к явлениям или привязанности к пустоте. Не убегай в прошлое, не предвосхищай будущее, не считай настоящее реальным: позволь сознанию быть непрерывно непридуманным, расслабленным вне усилий, полностью вне точек опоры, без привязанности и ограничений, нерожденным и спокойным, неостановимым и не медлящим, неомраченным и ясным, с равностным восприятием всех без исключения объектов снаружи и всего что есть в уме внутри. Об этом говорит Сараха:

Ум, к мирским делам привязанный и ими скованный,

Лишь расслабь – освободится, нет сомнения.

И дальше: «Оставь непридуманное сознание в свежести. С придуманным умом не вступить на путь благородных».

Если оставить сознание в его непридуманной естественности, то грубые мысли прекратятся, зародится опыт ясности-пустоты, будешь вспоминать доброту Ламы, будешь счастлив, отвернешь помыслы от сансары. Это называется шаматхой – пребыванием в покое. Успокаиваются – омрачения, пребываешь – в этом самом состоянии их успокоения; это называется также глубоким сосредоточением – тингедзин (на санскрите «самадхи» – прим. перев.). «Тинге» означает неподвижность, «дзин» — держаться ее».

Вот что говорит Кьеме Шанг: «Нужно отсечь мыслительную активность, связанную с тремя временами. Не устремляй мысли к прошлому. Не устремляй мысли к будущему. Не устремляй мысли и к настоящему. Оставь сознание, не пытаясь манипулировать, в его естественности, мягкой расслабленности. Если не уметь расслабляться, то сознание не придет в естественное состояние и не проявится извечная мудрость. Например, если запереть кого-либо, то он только и будет думать о том, как бы убежать. А если не запирать, то он и не будет об этом думать. И если пытаться схватить сознание, то оно будет рассредоточиваться. Если же его не схватывать, то оно и не будет рассредоточиваться, и можно будет его поместить в расслабленность, а в момент расслабленности не может не проявиться широкое живое бодрствование ясного и беспрепятственного сознания, полностью, – прекрасное, будто исчезающее, чистое и пустое». И далее: «Одним словом, не нужно думать о предыдущих мыслях, и не нужно думать о следующих мыслях. Думайте: «Вот какая мысль сейчас у меня в уме?», – и пристально смотрите на мысль этого мгновения, резко пресекая ее движение. Тогда до момента отвлечения мыслей возникать не будет. Но когда отвлечешься, тут же проснутся мысли. Возникающую мысль нужно встречать как желанную и пристально смотреть в нее: она тогда самоосвободится, уйдет в безмыслие. Вот так и нужно принимать любые возникающие мысли как желанные и пристально смотреть на каждую. Не делайте длинных занятий практикой, но прерывайте их, пока еще есть ясность. Делайте короткие и частые занятия».

И дальше, Кьеме Шанг: «Устройтесь на удобном сиденье в позе ваджра или в другой позе. Не медитируйте на Махамудру. Точно так же – не медитируйте целенаправленно на нерожденное, на неусложненное, на внерассудочное, на не имеющее характеристик, на не имеющее опоры, на некую опору, на характеристики.

Ну и что же тогда делать? Не допускать движений тела, не закрывать глаза. Не копаться в прошлом, не предвосхищать будущее, а мимолетную мысль настоящего важно сразу же распознавать. И в тот же момент, когда вы смотрите пристально на мысль настоящего, обнаруживается истина дхарматы, в которой причина и следствие одновременны и характеристики освобождаются там, где пребывают. И так снова и снова, когда возникает мысль, вы смотрите на нее, и в тот же миг, когда вы ее распознаёте, она высвобождается. Тот самый момент такого безотлагательного распознавания мысли называют постижением Махамудры, зарождением самадхи в потоке сознания, возникновением медитации. В момент распознавания мысли происходит победа нам всеми какими бы то ни было проступками, накопленными в безначальной сансаре, и очищение от них». И далее:

«Как глупец, корову пасущий,

Отпускает сознание йогин куда угодно,

Без привязанности, как труп собаки,

Без желания, как прокаженный,

Как не скрученная нить брахмана,

Отпускает свой ум гулять свободно.

Ни за что не хватайся, будто мертвец,

В беспамятстве будь, как сумасшедший,

Беспрепятственный, как само небо,

Как кристалл, прозрачный и ясный,

Как дитя в простоте своей детской,

Сиди расслабленно и бесстрастно.

Настраивания ума так показан метод.

Если так настроить ум, то он успокоится, и, поскольку остается только осознание, никаких движений в сознании не происходит, то успокоение это ничем не тревожимо. Мы тогда поймем, что означает приручить ум. Будем думать: «Я раньше все время был погружен в мысли». И вот в таком успокоении ума нужно упражняться много раз в течение коротких периодов времени. Затем продлевать эти промежутки. Когда возникнет навык, ум будет оставаться там, где есть, также и во время четырех видов повседневных действий.

Знаки успокоенности ума выражаются следующим образом. Когда возникают те или иные переживания и направляешь на них сознание, они сразу успокаиваются; будешь всему рад; будешь чувствовать счастье; сознание исполнено блаженства; нет желания заниматься никакими делами; хочется снова и снова заниматься созерцанием; или же не хочется; сознание чистое и ясное; часто переживается радость; хочется оставаться в уединении; зарождается уверенность в истинности наставлений; часто вспоминаешь преданно Ламу; пропадает интерес к сансаре; думаешь: «Нужно совершенствоваться в практике созерцания, все остальное бесполезно перед лицом смерти». Будешь еще думать: «Как мне повезло – мне хватило накопленной благой кармы, чтобы встретиться с таким учением». Эти и подобные знаки будут возникать и дальше. Это называется контролем над пребыванием в покое (шаматхой)».

Наставления Сиддхи Оргьенпы: «Учат, что осуществление смысла Махамудры в основной части практики состоит в очищении от случайных поверхностных загрязнений, и по прохождении этого пути так называемые случайные загрязнения исчезают. Когда я попросил даровать мне наставления по такой Махамудре, то получил ответ, что нет отдельных наставлений по Махамудре – нужно осваивать ключевые аспекты шести дхарм Тилопы. Когда я попросил даровать мне эти практические наставления, то в ответ услышал: «Не вспоминай, не думай, не размышляй, не медитируй, не анализируй, оставь ум в его природе».

«Не вспоминай» касается прошлого. Если копаться в прошлом, то умножатся двойственные концепции. Но практика не зависит от прошлого, и смысл этого наставления – не нужно копаться в прошлом.

«Не думай» касается настоящего. Если придумывать что-либо о настоящем, то это – непонимание основы практики, превращающее медитативное равновесие в жертву обстоятельств. Это как впустить чужака в дом. Смысл этого наставления – не портить дело корректировками.

«Не размышляй» касается непредвосхищения будущего. Если предвосхищать будущее и предвкушать его, это означает упускать саму практику, не понимать ее основу. Смысл этого наставления – «не выдавать секретов врагу».

«Не медитируй» касается медитации на пустоту. Если думать, что этот мир – сосуд с его содержимым, то есть существами – подобен вазе, в которой нет воды, и медитировать на такую частичную пустоту, то это не приведет к постижению естественного состояния. Смысл этого наставления – оставить явления как есть.

«Не анализируй» касается наблюдаемых объектов. Если анализировать наблюдаемые объекты, то, как бы мы ни были искусны и блестящи в этом, это не будет выходить за пределы характеристик, интеллекта или мыслительных процессов. Смысл этого наставления – не анализировать тот или иной объект, выбранный в силу желания.

«Оставь ум в его природе» касается его природы как она есть. Если мы хотим все сделать как можно лучше и так далее и стараемся корректировать, то эти старания напрасны. Его природа – живая и ясная, присутствующая, нагая, совершенно свежая и чистая, неподдельно ясная, непрерывная, свободная от всех наименований, но и не противоречащая никаким наименованиям, неописуемая истина. Если посмотреть на одну меру бобов, то это одни и те же бобы: покойся свободно в самоосознании и самоясности. Смысл этого наставления – никогда не поддавайся подавленности.

Таким образом, в этих шести дхармах сконцентрированы все указания для взращивания Махамудры. Если усвоить эти ключевые аспекты, то исчезнет почва для случайных загрязнений».

И далее: «Самое главное в стремлении успокоить ум – преданность Ламе. Далее – важно хорошо освоить позу для созерцания и способ взгляда. Кроме того – примени метод установления ума согласно Сарахе:

Если бросить и не заботиться,

То неподвижен, стабильно покоится,

Как верблюдица, которая делает наоборот, –

Вот это понять мне удалось.

Если думать: «Я должен держать этот ум и никуда не упускать», – такой настрой и может вызвать умножение и рассеивание мыслей. Это можно сравнить с тем, что человек прибывает в какую-нибудь область, и некий местный начальник говорит ему: «Я тебя отсюда не выпущу, сегодня останешься здесь». Тогда этот человек, если даже и прибыл туда по собственному желанию, из-за такого обстоятельства решит, что это создает ему трудности, подумает: «Это мне не подходит, лучше отсюда выбраться», – и начнет готовиться к побегу. Если бы начальник этого не говорил, то он бы и оставался там с удовольствием столько, сколько хотел. Поэтому нужно ничего не поручать уму, позволить ему расслабиться и отдыхать, не отвлекаться, не созерцать что-то, без каких-либо корректировок, без суеты, легко. Без надежд и опасений, ни о чем не заботясь, тихо. В этом состоянии – не копайся в прошлом, не предвосхищай будущее, пребывай в настоящем, – не переделывая, без надежд и опасений. Хорошенько отсеки всякую заинтересованность внешним и не принимай ошибочно то, что воспринимается умом, за внешнее. Даже мысль: «Если созерцание зародится, буду рад, а не зародится – это так плохо», – может стать началом множества цепочек мыслей, и лучше быть в состоянии, свободном от созерцания и созерцающего, оставить ум в покое, будто ничего не помня и расслабившись, и он в конце концов сам собой успокоится. Как говорил Сараха:

Ум, к мирским делам привязанный и ими скованный,

Лишь расслабь – освободится, нет сомнения.

Остановить всякую мыслительную активность, связанную с тремя временами, и не прибегать к придумыванию – лучший способ поиска спокойного ума. В противном случае, если мы чрезмерно подвержены хотению, волнуемся по поводу медитации и медитатора, то отвлекаясь, то концентрируясь, не освоили позу для медитации и способ взгляда, не усмирили поток сознания силой глубокой преданности, то, сколько ни сиди на одном месте, ум оставаться на одном и том же месте не захочет. Вообще, особенность ума такова, что, если его схватывать, то он оказывается неуловим, если же отпустить, то оказывается, что идти ему и некуда. Свойства всех надежд и опасений сводятся к этому, и если не научиться расслаблять ум в его естественном состоянии, то созерцание не появится».

И вот слова Тилопы:

Отбрось все действия тела, покойся свободно в естественности,

Когда твоя речь безмолвна, все звуки пусты и эху подобны,

Не думай умом ни о чем, в явлений простой торжественности.

Тело подобно стеблю бамбука, лишенное сущности вовсе,

А ум как центр неба, не уместится в мыслях,

В состоянии этом не держись и не отбрасывай, ненапряженно покойся.

И еще:

Когда ты от фантазий и от всех желаний свободен,

То все возникает и успокаивается, как на воде рисунок,

Не пребывай, не ищи опоры и от истины не отклоняйся,

Тогда и от обетов священных не отклонишься – светоч во мраке.

Если ты от желаний свободен и в крайности не впадаешь,

То все разделы Дхармы как нужно увидишь,

В истину погружаясь, из тюрьмы сансары освободишься,

В истине утверждаясь, сожжешь все проступки, завесы,

Ты тогда учения светочем, Дхармы светочем станешь.

И еще фрагмент:

Отношения привязанности и ненависти с земляками

Отсеки, на лесистых склонах, в горных скитах созерцанием занимайся,

Пребывай в состоянии, когда нечего созерцать,

Тогда сможешь до Махамудры недостижимой достать.

Из текста «Отдыхать в природе ума» Лонгчен Рабджама:

Сначала успокойся в состоянии расслабленном.

Затем, чтобы сосредоточенности устранить погрешности,

Вглядывайся пристально и непредвзято.

Смешивая созерцание в конце с тем, что последует,

Отбрось хватание за что-то и когда-то.

Не исследуй прошлое и будущее не притягивай,

Не привязан к настоящему, в пространстве обретайся,

Мыслей трех времен потоки пресеки

И в безмыслие самадхи погружайся.

Из «Амулета Махамудры» Таранатхи: «После того как вознес искреннюю молитву Ламе над макушкой, позволь телу покоиться в естественности, расслабив мышцы рук и ног и четыре канала в состоянии вне усилий. Естественность речи – не пытайся открывать или смыкать губы и ничего не говори. Будь свободен от мыслей о желании приучиться к правильному положению глаз, и не думай и о том, что сейчас занимаешься подготовительными упражнениями, – вообще ни о чем не думай, будто изумившись, всецело останься в погружении. Такова естественность ума. Остаться, будто изумившись, в этом состоянии, подобно тому как рождается бог Мира Желаний, является мерой первой подготовки и называется «простым сознанием», а также «первым умом». Это проявляется у всех существ – например, когда сделал перерыв и отдыхаешь, однако они не узнают это состояние, и в результате скитаются в сансаре. Сейчас нужно распознавать его во всех ситуациях. Во время еды или держа четки или что-нибудь другое в руке, нужно взирать на это взглядом слона и, будто изумившись, окунаться в это состояние. Так же когда глядишь по сторонам – смотришь на небо или на что бы то ни было, сначала нужно полностью входить в пустоту-ясность вне хватания, будто убираешь пелену с глаз, думая: «Это от самопроявления моей подготовки», – распознавая, будто изумившись, и устанавливая это. Кроме того, в этом же глубоком состоянии изумленного осознания если пойти погулять и справлять малую нужду, то не почувствуешь ни испуга, ни стыда в окружении даже сотни женщин. Также и во время четырех видов повседневных действий – хождения, стояния, сидения и лежания – нужно не отклоняться от состояния ясности-пустоты вне хватания. Из Шикшасамуччаи:

Что ты ни делаешь – идешь, стоишь, сидишь, лежишь – предельно будь осознан,

Смотри на расстояние ярма, когда идешь – ум будет оставаться собран.

Одним словом, когда говоришь, декламируешь сутры, повторяешь мантры, слушаешь или объясняешь Дхарму и так далее, – во всех ситуациях не отклоняйся от того спонтанного состояния ясности-пустоты вне хватания».

Очень важно настойчиво и усердно применять на практике безукоризненные поучения прошлых мастеров Кагью.