РОБИНСОН ДЖЕФФЕРС (1887-1962) — поэтическое лицо Калифорнии ХХ века. В Кармеле сохранились выстроенные им собственноручно, в одиночку, из массивных гранитных необработанных валунов, им же доставленных с океанского берега, жилой дом для семьи и трёхэтажной высоты башня — место поэтического уединения: хотя башня была посвящена его жене Уне, для которой и строилась, она стала литературным кабинетом для самого Джефферса, когда место не было занято приезжим гостем-поэтом. В настоящее время в постройках и на территории участка, принадлежащего семье, располагаются музей и фонд имени поэта. Дом и башня смотрят на океан. Земля под ногами, а также полы и стены, вздрагивают от ударов волн о берег. Преобладающая часть литературной биографии Джефферса тесно связана с этим местом, а также с близлежащими окрестностями побережья. Три стихотворения, предлагаемые в переводе, принадлежат к числу написанных в Кармеле и рисуют образы, наиболее типичные в творчестве поэта: прибрежные ландшафты и обстановку дома — то, что было всего ближе поэтической натуре Джефферса и что определяло характер его мыслей и лицо произведений. Литературный образ Джефферса, как и его внешний облик и вид построенных им сооружений, в законченно-точном выражении продолжают картину, создаваемую уникальным дарованием природы тихоокеанского побережья Калифорнии.

 

 

МЕСТО НЕ ДЛЯ РАССКАЗА

 

Береговые горы у реки Совранес;

Деревьев нет, но темный скудный выгон тонко прорисован

Поверх скалы, стоящей, точно пламя;

Состарившийся океан у ног земли протянут

Продленьем серым белизны границы истязанья;

Коровье стадо, бык

Вдали, едва заметные на тёмном склоне;

Там хмурый воздух ястребами испещрён;

Не знаю места благородней.

                                                         Не могу

                       представить,

Что даст ему присутствие людское,

Помимо выхолащиванья одинокой самоуглублённой страсти.

 

«Тор-хауз» (здесь: «наскальный дом») — название, которое получил дом Джефферсов. Поэт начал строить его в 1918 году, окончательно скрепив, таким образом, свою судьбу с Кармелом. Строительство заняло четыре года.

 

Башня, возведённая позже, была окрещена именем ястреба и украшена изображением тотемной птицы, с которой поэта соединяло чувство глубокого внутреннего родства и понимания и которая стала его идеальным символом.

 

 

ТОР-ХАУЗ

 

Если Вам привелось, спустя человеческий век, разыскивать здешнее место,

Кое-что, может быть, из рощи, посаженной мной,

Продолжает стоять: австралийские тёмные листья, кипарисы приморские, измождённые

Штормовыми порывами; но огонь и топор — это сущие дьяволы.

Присмотритесь к фундаменту из побитого морем гранита. Мои пальцы когда-то

владели искусством

Заставить камень влюбляться в камень. От тех преданий кое-что осталось.

Если праздность взглянет через десять тысяч лет —

Увидит гранитный бугор на граните

И лавы язык в заливе, в том месте, где устье долины

Кармельской реки. Эти четверо будут храниться

В заменах имён. Всё можно узнать в одичавшем морском аромате,

Хотя б океан и сделался вдруг передвинутым и присмиревшим;

Душа долины сможет рассказать о том, что наше солнце и луна родились в ней

Намного раньше, чем сменились полюса, и Орион декабрьских вечеров

стоит, как освещённый мост, в её, долины, горле.

Придя с утра, найдёте белых чаек,

Танцующих над голубой водой, уход луны,

Плясуньи-компаньонки, привидения, бродящего

При свете дня, но отдалённей и белей любой известной птицы.

Мой призрак видеть нет нужды, возможно, он и

Здесь, но только тёмный, глубоко в граните, не пляшущий в ветру

среди безумства крыльев и под дневной луной.

 

 

Далее следуют три версии перевода одного и того же стихотворения «Кровать у окна», написанного Джефферсом в 1932 году. Кровать, о которой идёт речь, по-прежнему находится на своём месте. Вполне молодой и здоровый поэт за тридцать лет до своей кончины позаботился о том, чтобы, покидая этот мир, находиться в наиболее дорогом и близком его сердцу обществе, поэтому при постройке дома, в который готовился вселиться вместе с женой, чтобы творить, любить, рожать и растить детей (и они действительно выросли там), одну из комнат запланировал и устроил для специальной цели, поставив кровать перед широким и низким окном, в самом удобном месте, чтобы, не поднимая головы от подушки, можно было видеть всю вдохновляющую панораму океана. Он и в самом деле через тридцать лет получил всё, чем хотел обеспечить себя в торжественный момент расставания с жизнью: не только близость океана, но и заблаговременно заказанную снежную метель над волнами. Что уж вовсе противоречит всякому здравому смыслу в глазах любого, кто знаком с калифорнийским климатом. Тем не менее: преклонение Джефферса перед обожаемой природой склонило и природу в свою очередь пойти навстречу капризу поэта.

 

Пытаясь передать все достоинства и своеобразие стихотворения с его сухой, жёсткой, прозаичной интонацией и полным отсутствием внешних эмоций, я была вынуждена признать недостижимость удовлетворяющего меня варианта: в русском языке столько врождённой, неотделимой от него лиричности, что даже самый протокольный стиль способен удивлять своей распевностью, в некоторых случаях остро нежелательной. Первый из трёх примеров наиболее близок к прозаическому подстрочнику. Две последующие версии отличаются значительной вольностью.

 

 

КРОВАТЬ У ОКНА

 

Кровать у нижнего окна с видом на море я выбрал подходящим ложем смерти

Когда мы выстроили дом: оно готово, дожидаясь,

Нетронуто — разве что какой-нибудь гость раз в двенадцать месяцев, которому

довольно сложно угадать

Последнее предназначение постели. Я часто смотрю на неё:

без неприязни, без желанья; скорей, с обоими, настолько равными,

Что убивают друг друга, и остаётся один

Невозмутимый интерес. Мы сохранны закончить то, что должны закончить;

И тогда это зазвучит больше как музыка,

Когда терпеливый демон позади экрана морского камня и неба

бьёт своим жезлом и троекратно зовёт: «Заходи, Джефферс.»

 

 

КРОВАТЬ У ОКНА (2)

 

Кровать на нижнем этаже

Перед окном, направленным на море,

Я выбрал ложем смерти,

Когда мы начинали строить дом.

 

Оно готово. Ждёт. Стоит без пользы,

Терпя порой гостей,

Что вряд ли признают его предназначенье

Своей желанной целью.

 

О нём подумываю часто,

Без неприязни, но и без стремленья.

Скорей и с тем, и с тем —

Равновеликими убийцами друг друга,

Мне оставляющими чистый интерес.

 

Мы в безопасности для завершения того,

Что мы должны закончить,

Чтобы прозвучало оно, как музыка,

Когда бесстрастный демон

Из-под изнанки океанских скал и неба

Забьёт своей клюкой

И трижды крикнет: «Джефферс, заходи!»

 

 

Мне известен только один опубликованный (в Москве) перевод стихов Р. Джефферса на русский язык. Он был сделан в пятидесятые годы, что очень даёт себя чувствовать в стилистике. Возможно, эта русская версия имеет свои достоинства, но мне в ней категорически не хватает признаков присутствия американского автора. Поскольку в Калифорнии у меня было мало возможностей исследовать шансы на обнаружение какого-нибудь другого перевода, я выбрала более естественный для себя путь и взялась за работу сама: если я нашла в этих стихах нечто, заставившее их полюбить, то это же может оказаться важным для кого-то ещё. Сохранить достоинства поэзии в переводе трудно. Магия почти неподвижной атмосферы погружённости в себя — такая же характерная черта личности Джефферса, как и его лаконизм, воспитанный почитанием латыни и многолетним неотрывным наблюдением океана, не жалующего ничего лишнего и щадящего лишь твёрдость гранита.

 

Я буду рада, если замечательный поэт Робинсон Джефферс, с его завораживающей нелюдимостью, не любивший — не отдельных людей, с которыми он бывал вполне доброжелательным и приветливым, а человечество как явление, с его жестокой слепотой и мелочностью, зато нежно любивший благородную человечность камня, станет ближе ещё чьей-то душе.

 

Третья версия «Кровати у окна» представляет из себя свободное изложение содержания стихотворения, но уже от моего лица и с добавлением собственных впечатлений от посещения знаменитой комнаты Тор-хауза.

 

 

КРОВАТЬ У ОКНА (3)

 

Назначенная

Ложем смерти при постройке дома,

На Тихий Океан глядит кровать…

 

Пустая кровать всё так же стоит у окна

С видом на море,

Не ожидая уже ничего: ни гостя заезжего,

Ни исполнения воли

Того, кто смотрел на неё без страха и без нетерпенья,

С холодным вопросом.

Закон сохранения тел, считал он, позволит свершиться всему,

Что об этом попросит

В желании музыкой стать: чтоб за сценой она прозвучала,

Как только

Ударив жезлом из-за скал, появится дух равнодушный

Молчанья и долга

И внятно к себе призовёт, воззвав троекратно по имени:

«Джефферс! Пожалуй.»

……

Приговорённая быть

Напоминаньем желанья на ней умирать,

Всё так же стоит

У окна на закат океанский пустая кровать…