Моё знакомство с арт-группой «Улицы Декабристов» состоялось в один из ненастных октябрьских вечеров. Погода была жуткая даже для Питера: снег с дождём и сильнейшим ветром не способствовал желанию выходить на улицу. Но накануне мне попалась информация о том, что в Ставке Митьков на ул. Марата будет необычный концерт. Интернет-афиша гласила: «… 7 октября в 7 вечера в музее творческого объединения МИТЬКИ будет звучать музыка, созданная из осколков цивилизации — ржавые баки, мусор, трубы и металлолом — все это превратится в пространственный и атмосферный ambient noise с лёгкой руки музыканта/художника/импровизатора из Волгограда — Евгений Забазнов и Арт-группа «Улицы Декабристов» нарушат ваш покой в эту субботу на Марата 36-38″. Пропустить такое мероприятие я не могла и ровно в 19.00 вбежала в митьковскую квартиру-музей. Но… В коридоре никого не было. Из комнаты-зала звучали голоса, один из них озабоченно произнёс: «Уже семь, а ещё никого нет…». Я ворвалась в комнату с радостным воплем: «Я ваш единственный благодарный слушатель!» Двое музыкантов почему-то не очень обрадовались этому факту и мрачно продолжали настраивать свои инструменты. Но постепенно народ стал собираться. В ожидании остальных пришедшие расположились за столом, поглощая пышки с чаем. Моё внимание привлёк один человек, даже, скорее, не он, а его особенный голос — бархатный баритон. «Вы поёте? — спросила я. — У Вас необычный голос». «Я актёр,» — ответил он. Когда набралось человек десять, концерт всё-таки начался. Одним из тех двоих, что настраивались в начале, оказался Евгений Забазнов, который и исполнял индустриальную музыку. Это было весьма необычно и интересно. А после него вышли второй музыкант и актёр. Впрочем, Евгений тоже участвовал, подыгрывая им на своих баках и трубках. И тут под музыку зазвучал тот самый удивительный баритон: «Мы почитаем стихи Валерия Туракевича».

Надо сказать, что я уже ранее читала некоторые стихи Туракевича, но они как-то прошли мимо. И вдруг:

 

                              Придёшь? Приходи, я один.

                       Я в насквозь прокуренной комнате.

                              Твой поезд, что на Берлин,

                       Ушёл, а мне номер запомнить бы…

 

 А вдруг я там окажусь чуть раньше,

    Пройдёмся под липами.

Я вечно чего-то боюсь, а так…

   обжились, привыкли бы.

 

 

Ты — тоненько рядом,

и я — пиджак с плечами из ваты.

    Как листья целуют асфальт!

Берлинский асфальт тридцатых.

 

   Неплотные шторы, свет…

и в насквозь прокуренной комнате

   меня давно уже нет.

А был ли? Точно не вспомнить.

 

Актёр не читал стихи, он проживал жизнь конкретного человека. И те несколько смельчаков, которые рискнули в этот вечер выйти из дома, стали свидетелями — нет, даже не спектакля, — истории этой жизни, развернувшейся перед ними.

После концерта мы познакомились: Андрей Калеев — актёр Детской филармонии Санкт-Петербурга и Романтического театра Юрия Томошевского, Стас Павлюк — музыкант, поэт, композитор, звукорежиссёр этих же театров. «Мы не просто музыкальная группа, — заметил Стас, — мы именно арт-группа, включающая в себя музыкантов, актёров, поэтов, художников». Художник и поэт Валерий Туракевич тоже был частью этого проекта. В 2020 году его не стало.

 

ХХХ

 

«Улицы Декабристов» зацепили меня редким сочетанием искренности и профессионализма. Неоднократно я посещала их выступления: на «Книжных аллеях», проходящих летом на открытом воздухе, у Митьков, в клубах и барах. Ни разу состав не был одним и тем же. Основным «стержнем» группы является Стас Павлюк. «Улицы Декабристов» — это всегда он и ещё кто-то. Или просто он один.

И вот мы сидим со Стасом в уютном кафе арт-пространства «Марс» у Марсова поля и беседуем о проекте.

 

 

О.Р.: Ты периодически говоришь на концертах, что «Улицы Декабристов» это не просто музыкальная группа, это — арт-группа. А как зародилась сама идея этого проекта?

С.П.: Изначально была просто музыка, я играю уже двадцать пять лет. Но сначала просто один выступал — как Стас Павлюк. И не было названия, потому что музыканты часто менялись. Но однажды нам с художницей Леной Воскобоевой (супруга Стаса — О.Р.) предложили выступить на международном фестивале в Таллинне. И мы подумали: ну что же мы будем называться «Лена, Петя, Саша»? Несолидно. И мы решили, что надо как-то красиво себя представить. А поскольку живём на улице Декабристов, то и не стали долго выдумывать. Мы привезли не только музыку, там была и персональная выставка Лены. Чего только не было на этом фестивале! И разные группы, и фаер-шоу, и издатель Игорь Улангин из Чебоксар. Я недавно разбирал дома афиши, и нашёл афишу из Таллинна 2019 года. О, это было впервые, когда мы были заявлены как арт-группа «Улицы Декабристов». Собственно, это и был первый раз, когда мы так себя обозвали.

 

О.Р.: А почему «улицы», а не «улица»?

С.П.: Потому что в любом названии должен быть подвох. Идея такая: есть не одна улица декабристов, а их много. Много нас, декабристов. Декабристы — это люди, которые были против. Не просто «улица Декабристов» или «Английский проспект», как-то это туповато, а вот так загадочно — «улицы».

 

 

О.Р.: Каков сейчас основной состав группы? Кто чаще всего выступает с вами?

С.П.: Если говорить о музыке, то это Денис Финько на кахоне, барабанах и прочих ударных, на пианино и на контрабасе Максим Алёшин, на саксофоне — Тимофей Борисов, и иногда приезжает наш басист Вадик Мацкевич из Новороссийска. Или если мы едем в Новороссийск, то он тоже играет с нами. Ещё бывает Галя Илларионова на скрипке, но она тоже живёт в другом городе — в Нижнем Новгороде. Когда приезжает Галя, мы её записываем в студии, приехал Вадик — мы его записали. Приехал ещё кто-то — мы с ним играем. Нет Тимофея (он в консерватории учится) — кто-то его заменяет.

 

 

О.Р.: Саксофониста я, кстати, ни разу не слышала…

С.П.: Он с нами, к сожалению, редко, но он очень талантливый. Ему всего семнадцать лет, но он просто гений. Мы с ним и в Псков, и в Казань ездили на фестивали. Играли вместе с Митьками на фестивале «Народная лодка» на берегу Волги, и он там отжигал! Как-то у нас был концерт в Доме Актёра, и перед нами играл какой-то мужичок на гитаре и с ним парень на саксофоне. И так классно играл! Потом они спускаются со сцены, и я этого парня спрашиваю: «А ты хорошо импровизируешь?» А он: «Я только и импровизирую. Я же ничего заранее не придумал. Мы вот здесь с папой вышли и играли». Я говорю: «А давай ты с нами поиграешь». Он: «А давай». Мы тут же вышли на сцену, отыграли четыре или пять песен, и он с нами. И такое ощущение, что он с нами уже играл, хотя эти песни вообще ни разу не слышал. У него абсолютный слух, и он сразу подстроился. Я после концерта спрашиваю: «Мальчик, как тебя зовут?» «Тимофей». «Давай ты с нами будешь играть». «Давай». Вот уже года два вместе играем.

 

О.Р.: Расскажи о других участниках проекта — не музыкантах.

С.П.: Другие: Лена Воскобоева — художник, Дима Субботин — и музыкант, и поэт, и художник. Его работы периодически висят у Митьков и в других местах. Андрей Калеев — актёр Романтического театра Томошевского, Аня Финько — актриса «Комик-Трест». Плюс бывают спонтанно какие-то люди с улицы. Недавно у нас проходил фри-маркет СВОП, когда люди приносят ненужные им вещи, но эти вещи могут пригодиться кому-то ещё. Это благотворительная акция. В Европе это давно развито, а у нас ещё на очень низком уровне. Мы играли вдвоём с Максимом. И вдруг я слышу: кто-то из зала играет на губной гармошке. Так хорошо играет! Вот так мы познакомились с человеком, который играет на губной гармошке. Зовут его Андрей Сафонов. Кажется, что губная гармошка — маленький и простой инструмент, но играть на нём очень непросто. За двадцать пять лет я встретил, пожалуй, только двух или трёх человек, которые хорошо играли на губной гармошке, если не считать известных как, например, Борис Плотников. Барабанщиков десятки, гитаристов сотни, а тех, кто на губной гармошке — ну вот, два-три.

 

О.Р.: Максим тоже профессиональный музыкант?

С.П.: Да мы все непрофессиональные…

 

О.Р.: Но вы так хорошо играете!

С.П.: Дело в том, насколько человек хорошо чувствует в музыке, особенно в такой, как мы играем — не академической. Таких людей единицы. За всё время я встретил немного таких людей. Например, барабанщик. Начал играть и сразу —а! — он чувствует, что ты хотел сказать этой песней, или в нужном месте в нужное время сыграть. И найти хорошего барабанщика очень сложно. Но вот у нас появился Денис. Кстати, Максим тоже барабанщик, и на некоторых концертах мы меняемся инструментами. С Денисом мы познакомились чуть позже, а до этого в основном на ударных играл Максим. На басу я научил играть Лену Воскобоеву, я же педагог по первому образованию, и несколько концертов мы с ней отыграли. Я ей специально купил бас-гитару на День рождения.

 

О.Р.: Расскажи про Валерия Туракевича.

С.П.: Его нет с нами уже почти пять лет. Он был хитрый, одно слово — Туракевич. Он никогда не любил выходить из зоны комфорта. Взял и умер прямо перед пандемией. Это, конечно, дурная шутка. К тому времени он уже совсем был плох… А вообще Валера — важная часть нашей арт-группы, до сих пор. У нас много песен на его стихи, много обложек, афиш, созданных им. Я продолжаю издавать его книжку, она называется «В фильме снимались…». Он сам называл её «Медведь», потому что она про выдуманного персонажа — Медведя. Непонятно, кто это: то ли сын, то ли друг, то ли ещё кто-то. Но автор ведёт с ним постоянные диалоги. Здесь можно провести аналогию с Маленьким Принцем. Ведь тоже непонятно, кто такой Маленький Принц, и Сент-Экзюпери постоянно разговаривает с ним. В книге Туракевича описаны жизненные истории, но с привкусом сюрреализма, потому что он постоянно общается с каким-то медведем.

 

 

 

О.Р.: И стихи его на концертах читают…

С.П.: Да! И театр, театр! Мечты сбываются. Я, когда пятнадцать лет назад приехал в Питер и двенадцать лет назад устроился в театр, я даже не подозревал, что такое возможно. Мы сдружились с актёрами. У нас очень классная труппа! Я говорю про Романтический театр Томошевского. Все очень классные ребята. И многие прониклись, мы даже записали целую аудиокнигу с актёрами. Там порядка пятнадцати треков, и стихи читают разные актёры. Один стих прочитал бывший ученик Валеры, кстати, тоже актёр, только в новороссийском театре. Наш барабанщик из Москвы поучаствовал (в Москве у нас тоже есть барабанщик). Я читал, Лена Воскобоева, его друзья и, в основном, актёры. Получился отличный альбом. Может, это нескромно звучит, но я редко доволен тем, что мы записываем. А тут у меня появились технические возможности, студия, и просто классно записали.

 

О.Р.: Какое-то есть название у альбома?

С.П.: Да. «Новое прочтение». Там на обложке картинка Валеры. Раньше я его записывал. Когда у меня появились деньги, я купил микрофон. А жил я тогда очень бедно, в гараже жил. На юге это позволительно.

 

О.Р.: Ты вообще откуда?

С.П.: Из Новороссийска. И вот Валера пришёл ко мне в гараж, и я ему говорю: «Валера, вот микрофон. Читай!» Он начал вредничать: «Стасик, да ну…». Он вообще всегда вредничал, если надо было потрудиться. Но я его заставлял, и так мы записали первую аудиокнигу. Назвали её «Турацкие стихи». Я до сих пор доволен этой записью, хотя она уже старая, и сейчас возможностей гораздо больше. Там не просто человек читает, а для каждого стиха создаётся своя музыкальная атмосфера: какой-то шум или лай собак, или музыка какая-то. В общем, я каждый стих делал отдельно. Этот альбом легко найти на любом музыкальном ресурсе. И почти каждый год я опять Валеру хватал, ставил перед ним микрофон и говорил: «Валера…». Один раз, когда он приехал в Питер, я заставил его читать рассказы, потому что много его рассказов не опубликовано.

 

О.Р.: Почему ты в Питер приехал?

С.П.: Потому что влюбился в Город! А жить надо с теми, кого любишь. Всё просто. Первый раз я приехал в 2003 году. У меня была подруга, которая тоже мечтала побывать в Питере. И вот мы решили поехать в августе, но денег не было. Нам было по восемнадцать лет, откуда деньги? И я сказал маме: «Мама я еду автостопом в Петербург». Она так испугалась, что купила мне билет. И моя подруга тоже откуда-то деньги достала. Но мы же не сказали родителям, что едем в «никуда». Мы ехали просто в Петербург. Не было места, где жить, где ночевать, и вообще ничего не было. Мы просто приехали в Город на десять дней. Ну и началось… Как только мы вышли с Московского вокзала, тут же познакомились с какими-то панками. Сейчас панков мало, да и вообще мало каких-то тусовок. Интернет, соцсети заменяют эту нишу. А раньше — встретили панков, они нас спрашивают: «А вы были в Castle Rock’е?» Мы говорим: «Мы вообще в Петербурге первый раз». И они повели нас в Castle Rock. Тут же купили какой-то дешёвый портвейн, тут же познакомились с каким-то поэтом. Помню, как мы стояли с панками рядом с Castle Rock’ом. Там грязища какая-то, поэт стоит почему-то сверху, а мы внизу. И он читает стихи, а потом панки в ответ читают стихи — этакое побоище поэтов. А я смотрю и думаю: «Мы же собирались в Петербург смотреть на красоты, на соборы, на архитектуру, а стоим в какой-то подворотне…» Это сейчас я понимаю, что это атмосфера Петербурга — облезлые подворотни. Тогда мне казалось: Петербург — это Мариинский театр, ах! А тут портвейн дешёвый… Кошмар! А теперь живу рядом с Мариинкой.

И тогда мы затусовались, а ночи ещё были светлыми. Мы не привыкли к такому, на юге не бывает светлых ночей. Мы гуляли, не думая, где будем ночевать. И когда спохватились, было уже около двенадцати, хотя светло, как днём. Мы нашли какую-то парадную (тогда всё было открыто), залезли на чердак, где нас всю ночь кусали комары. Вспоминать весело, но повторить не хотелось бы. Те десять дней были очень яркими. 15 августа мы поехали на могилу Цоя, там тоже познакомились с панками, и девочка-панк пригласила нас к себе на Ломоносовскую. Мы были и на концерте «Аквариума», и искали вписку вместе с какими-то девочками из Екатеринбурга. Через несколько лет я узнал, что одна из этих девочек была двоюродной сестрой нашего барабанщика. Вот как так получается? Этим девочкам какой-то человек дал ключ от своей мастерской, вот так запросто дал ключ совсем незнакомым людям! Мастерская находилась в огромной мансарде, все стены в живописи. И ванна! Мы были очень грязные, поэтому невероятно обрадовались. И здесь единственный раз за десять дней мы нормально переночевали. У меня много таких историй, из этих историй и создаётся творчество. Ни я, ни Туракевич не могли бы писать стихи или рисовать картинки, не будучи наполненными жизненным опытом. Мы не могли бы создавать без прочитанных книг, без прослушанной музыки, без этих ночёвок в подвалах и парадных. Это ткань, из которой сшиваются стихи и песни.

 

О.Р.: Ваша группа мне немного напоминает Митьков в том плане, что Митьки — это объединение художников, которые ещё и поют, пишут, снимают фильмы, а у вас костяк — это музыканты, но которые тоже пишут стихи, рисуют…

С.П.: Но на то оно и творческое объединение.

 

О.Р.: Как ты познакомился с Митьками?

С.П.: Это тоже интересная история. Я познакомился с Шагиным в 2007 году. В этом году сбылась моя мечта — мне удалось переехать в Петербург. Мне позвонила подруга, которая здесь живёт и сказала: «Слушай, у меня муж работает звукорежиссёром, и им требуется звукорежиссёр на петербургскую Рождественскую ярмарку. Хочешь приехать?» Я сказал: «Конечно, хочу!» Ещё и деньги за это хорошие платили. Но опять встал вопрос: где жить? Я позвонил одному товарищу. И он сказал: «Хорошо, поживи у меня». Он сын миллионера, ему папа снял хорошую квартиру в центре города, возле Мариинского театра. И я приехал. У меня хорошая работа, хорошая квартира, так я начал жить в Питере. На Рождественской ярмарке я был звукорежиссёром, а Митя Шагин — художником. На ярмарке проходила благотворительная акция — каждый день приглашали каких-нибудь знаменитостей: музыкантов, актёров. На сцене ставили мольберт, и Шагин с каждым из этих людей вместе рисовали картину. Потом эти картины выставляли на аукцион, продавали, а деньги передавали в благотворительный фонд для детей. Вот так я познакомился с Шагиным первый раз. Потом мы лет десять не виделись. И вот мы с Леночкой пошли как-то в «Красное и белое» за яйцами, потому что там были самые дешёвые яйца. Я зашёл в магазин, а Лена осталась снаружи. И тут к ней подошла какая-то девушка и говорит: «Вы же Лена Воскобоева? Я Вас знаю». А это оказалась Маша Трегубенко — одна из известнейших художников Петербурга. Они с Леной были заочно знакомы через соцсети, «лайкали» картины друг друга. Когда я вышел из магазина, то увидел, что стоят уже две девочки, и Маша говорит: «Приходите ко мне. У меня на соседней улице скоро выставка, приходите на вернисаж». Мы пришли, получше познакомились с Машей. Она сказал, что нам надо к Митькам. Собственно, она нас туда и привела. Так мы познакомились с Митей второй раз.

 

О.Р.: Расскажи про ваши книжки.

С.П.: Книжки мы начали издавать в 2009-м. У Валеры уже была готовая книжка, у меня были стихи. Автору всегда хочется, чтобы он был прочитан. Раз тебе дано, ты должен делиться с людьми. Я купил принтер, чтобы печатать. Поначалу это была совсем примитивная вёрстка, шрифты… Мы только начинали. Но люди начали нас читать, узнавать. Потом нас уже стали печатать в глянцевом журнале. Был в Новороссийске такой крутой глянцевый журнал, который помимо города распространялся по авиалиниям типа Краснодар-Москва. Нам ещё и деньги за это давали! Немножко, но в нашем положении это было весьма вовремя. Сначала печатали Валеру Туракевича, потом меня, потом я начал там вести свою колонку. Печатали рассказы, и ещё у меня была своя рубрика, где я писал про музыку, про неизвестные, но интересные группы. Мы развивались. Первая книга была Валерина — «В фильме снимались…». Потом я издал свою книгу, но она была довольна слабая, и я её упразднил. То, что получилось хорошо, мы издаём. «В фильме снимались…» мы издаём уже шестнадцать лет. Для своих книг мы почти полностью используем вторсырьё — выброшенную бумагу, чистую с одной стороны. Когда-то я покупал бумагу: цветную, толстую, — чтобы красиво было. Сейчас много бумаги выбрасывают. Например, всякие листовки. Это дорогая глянцевая бумага, с одной стороны на ней реклама, с другой она белая. Вот на ней и печатаем. Теперь у нас солидно всё выглядит. Нашу книгу «Стихи «Улицы Декабристов» из вторсырья взяли в фонд музея «Манеж», там целая библиотека самиздата. Мы познакомились с куратором, и она нас теперь очень любит и везде приглашает.

Я давно вынашивал идею издания совместной с Валерой книги наших стихов. Изначально она называлась «Стихи в стол». Я думал об этом несколько лет. Но когда Валера тяжело заболел, я сразу решил, что нужно издавать книгу, чтобы собрать ему деньги на лечение. Он постоянно мотался в Москву лечиться, и для этого нужно было много денег, которые надо было где-то брать. А он работал тогда учителем английского в школе. Какие там деньги? Я быстро сделал эту книжку. Обложку оформила Лена, это её работа. Внутри — Валерины картинки и стихи, его и мои. Это книжка-перевёртыш. Мы даже тогда неплохо заработали на этом, собрали Валере денег. Когда мы были в Таллинне, я тоже рассказал о Туракевиче, читали его стихи. Андрей Калеев с нами ездил, Субботин тоже. И там собрали приличную сумму, у людей там немного другие финансовые возможности. Также устроили благотворительный концерт в клубе «Грибоедов», повесили на заднике сцены картины Туракевича, которые можно было купить. Одну из них купил крутой коллекционер Петербурга и Москвы. Причём он не торговался, положил деньги и забрал картину. И ещё один коллекционер нам помог. За границу мы эти картины отправляли. Люди, узнав о беде, просто покупали картины, чтобы помочь Валере. Вот такая история. Творчество способно помогать.

 

 

О.Р.: Ты же сейчас в театре работаешь. Как театр влияет на твоё творчество?

С.П.: Очень хорошо! Изначально я в театре был монтажником. Потом стал работать и монтажником, и звукорежиссёром. У меня не было соответствующего образования, и директор не хотела брать меня без образования и без прописки. Потом она взяла на работу наркомана и какого-то мутного типа, но с пропиской. Через какое-то время их уволили, и я стал работать звукорежиссёром. Но это не просто нажимаешь кнопки «вкл. — выкл.», а смотришь, как работают актёры, как работает режиссёр с актёрами. Это очень важно — как человек передаёт. Томошевский очень здорово читал, и актёров он гонял, как говорится, в хвост и в гриву. Обращал внимание на некоторые фразы: «А почему он хотел так сказать? Что он хочет сказать? Ты вдумайся». Ты должен вдуматься, а потом читать. Прошу прощения, Иосиф Бродский читал отвратительно, при том, что писал гениально. А у нас в театре все здорово читают.

 

О.Р.: Мне очень понравилось, как Андрей читает, когда я в первый раз услышала.

С.П.: Он ученик Томошевского. Когда я попал в театр, я посмотрел, как люди читают. Там было много известных мне стихов, и я подумал: «Боже! Как же я плохо читаю!» Потому что я уже раньше выступал на поэтических чтениях в Питере, в Новороссийске, но я читал отвратительно. И сейчас я сижу в театре и учусь. Это же бесплатное образование! Люди платят деньги, ходят в актёрские студии, а у меня — вот, бесплатное образование.

 

О.Р.: Ты в двух театрах: в Детской филармонии и в театре Томошевского?

С.П.: По сути, это один и тот же театр. В филармонии — это официальная работа, а Романтический театр — это наш междусобойчик. Это те же актёры. В Романтическом театре немного другой репертуар и более глубокое направление, уже не совсем детское. Там в репертуаре Довлатов, Франсуаза Саган, Зощенко. Когда ездил на историческую родину на поезде, мне надо было чем-то себя занимать, так как ехать двое суток. И я стал учить стихи и читать их в тамбуре. Раньше я читал только по бумажке и весьма позорно. Но я увидел, что все актёры читают наизусть, хотя бывают очень длинные стихи. Когда актёр играет моноспектакль, он полтора часа читает всё наизусть, всё держит в голове. И у меня лучше стала работать память. Сейчас я могу много стихов наизусть рассказать: и своих, и не только своих. Это школа.

 

О.Р.: Давай вернёмся к музыке. Почему все песни у тебя какие-то минорные? Это твоё мироощущение?

С.П.: Как писал мой тёзка Станислав Ежи Лец: «Всё весёлое остаётся в жизни, всё грустное остаётся в творчестве». Это один из моих любимых афористов, и не только потому что он Станислав. Я очень нескучно живу, и достаточно весело, но всё равно в жизни много чего грустного случается. Вот, чтобы это грустное не задерживалось в жизни, ты сублимируешь его в творчество. Совсем плохо — ты пишешь стих, ещё хуже — песню, так себе плохо — напечатаешь что-нибудь или линогравюру вырежешь. Это всё сублимация.

 

О.Р.: А радость не надо сублимировать?

С.П.: Тоже надо, но почему-то с этим у меня хуже. Почему-то, когда мне хорошо, то уже не хочется писать или рисовать. Спеть песню, когда хорошо, — да, можно. Но вот для того, чтобы сочинить, нужно особое состояние. Когда я женился на Лене Воскобоевой, я лет пять почти ничего не писал, потому, что был счастлив. Поэтому, когда особенно плохо, особенно хорошие стихи или песни получаются. А когда поёшь, это уже не сочинение, ты просто воспроизводишь то, что уже написано. Если у тебя хорошее настроение, ты ещё и лучше споёшь. Когда компания хорошая, когда в зале люди отзывчивые, которые понимают, — это же кайф! Это тебя заводит. А если нет ответной реакции, то тоже начинаешь петь хуже.

 

О.Р.: Я думаю, что сейчас у нас в основном клубная культура. Такие группы, как ваша, в основном выступают по клубам.

С.П.: Как это ни странно, мы сейчас чаще всего играем в библиотеках.

 

О.Р.: Это тоже, можно считать, как клуб.

С.П.: Мы ещё играем на разных фестивалях, участвуем в байк-шоу, выступаем в лофтах. Летом мы ездили на фестиваль на юг и удивились, насколько там всё продвинуто стало. Когда я начинал, там была деревня, в плохом смысле. А тут мы приехали — эфир на радио в Новороссийске, рок-фестиваль. Ребята всё классно организовали, свой клуб построили. Полный зал народа был! Потом поехали в Дивноморск, недалеко от Геленджика. Эти города всегда были «дырой» в плане творчества. А тут смотрим — толпы людей ходят, огромный лофт стоит посреди города, там есть студия живописи, а на чердаке концерты проходят. И самое главное, что приходят люди. Я ожидал худшего. Но собрался полный зал. С нами ещё играли две группы, и получился отличный концерт. Ещё и книжки наши разобрали! Я не люблю продавать, я их обычно раздаю. Кто может — даёт донейшн, кто не может — забирает просто так. Я помню свою нищую юность, когда я не мог купить себе книгу, а книга должна быть у человека.

 

О.Р.: Ты хотел бы, чтобы ваша группа собирала стадионы?

С.П.: Конечно! Я не просто «хотел бы», а хочу и буду хотеть!

 

О.Р.: Ты считаешь, что при этом вы ничего не потеряете?

С.П.: Естественно, что, приобретая одно, человек теряет другое. Мы потеряем время, нервы. Обязательно возникнут ещё какие-то проблемы коммерческого характера, потому что вся музыка — это исключительно шоу-бизнес. Если ты подписываешь контракт с каким-то продюсером, это кабала. Там много подводных камней. Мои друзья из Новороссийска, которые звучали в фильмах, заключили контракт. Но там было столько нехороших подводных камней! Это бизнес. Где большие деньги, там большие проблемы.

 

О.Р.: Ты готов на это пойти?

С.П.: В зависимости от ситуации. Если будут приемлемые проблемы, то я готов эти проблемы принять. Вот моим друзьям предложили совсем рабские условия. Как говорит Лена Воскобоева: «Надо читать инструкцию». Если невнимательно читаешь контракт, можешь просто попасть в рабство. И ты ничего не сможешь сделать, потому что если откажешься, то заплатишь бешеные штрафы. С этим надо быть осторожным.

 

О.Р.: Твои планы на будущее. О чём мечтаешь?

С.П.: Как о чём? Собирать стадионы! Стать «звездой». Я очень хочу, чтобы мы прославились. Это не тщеславие, это как данность. Если ты неизвестен, ты можешь писать гениальные стихи или песни, но ты так и останешься неизвестным. А если ты прославишься, как, например, Довлатов или Борис Рыжий, то твоё творчество останется в вечности. Тебя будут издавать, пусть посмертно, но ты останешься. Я переживаю за Туракевича и хочу, чтобы он стал известным, и чтобы мы стали известными. Всё зависит от количества людей. Если тебя знают десять человек, то со временем они тебя забудут, сами умрут, — и всё. А когда тебя знают миллионы, то и твоё творчество будет жить дольше. Есть много хороших музыкантов и поэтов, которые ушли в небытие из-за неизвестности. Мне кажется, что мы достаточно самобытны и интересны. И творчество Максима Алёшина интересно. Он хорошо знает английский язык и часть песен пишет по-английски.

 

 

О.Р.: Он питерский?

С.П.: Из Геленджика. Мы познакомились интересным образом. Три с половиной года назад я прилетел в Новороссийск, выступил в нескольких концертах. Ещё планировался концерт в Геленджике. И тут наш барабанщик сказал, что не сможет поехать в Геленджик. Мы с Вадиком-басистом приуныли, потому что вдвоём, без барабанов, играть скучно. Мы позвонили организаторам и сказали: «Наверно, мы не поедем. Проведите концерт без нас». А организатор Лёша Лобанов говорит: «У нас здесь есть Максим, он вам на кахоне всё сыграет». Мы приехали. Но ведь надо же порепетировать. Мы начинаем репетировать вместе с Максимом, и секунд через тридцать я понимаю, что репетировать не надо. Максим сразу всё схватывал. Мы отыграли фееричный концерт. После концерта я говорю: «Эх, Максим, тебя бы к нам в Петербург…». А он отвечает: «Я в Петербурге живу. Я в Геленджике родился, а живу в Петербурге». «Где?» «На Васильевском острове». Это от меня полчаса пешком. Мы приехали в Петербург, и вот уже года три играем вместе.

Так что наши планы — стать известными.

 

О.Р.: Желательно, всё-таки при жизни.

С.П.: Да, при жизни. Будем верить, что это произойдёт.

 

P.S. В ближайшее время группа выпустит альбом под названием «Цепное дыхание». Пожелаем Стасу и его коллегам дальнейших творческих успехов!

 

***

 

Я живу в одном здании с церковью.

И не то чтобы к Богу я ближе,

и без церкви я каждый день вижу

Его рядом и взглядом ловлю.

 

Я живу в одном доме с милицией.

Не люблю, но и не ненавижу…

Моя память как будто бы слижет

серый мир их с серьёзными лицами.

 

Я живу в одной комнате с песнями,

перепетыми крайне фальшиво.

Не оставили просто души в них

и слепили подручными средствами.

 

Я живу, а дома всё меняются,

и скитаюсь я мифом непризнанным,

то исчезну, то где-нибудь вылезу —

жизнь бродяги пока продолжается…

 

                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                      (Стас Павлюк)

 

 

В статье использованы фотографии Андрея Перца, Ольги Романовой, а также других авторов (из архива С. Павлюка).