Джеймс Мантет

 

Границы безграничности: К 25-летию «Калифорнийских псалмов»

Boundaries of Boundlessness: For the 25th Anniversary of «California Psalms»

 (В сборнике: Граница как историко-психологическое явление. Материалы LV Международной научной конференции. Санкт-Петербург, 2024. С. 27-34.)

 

Аннотация. Историческо-психологический контекст влиял на сочинение русскоязычной поэмы «Калифорнийские псалмы» в природной среде на крайнем американском западе на рубеже нового тысячелетия. Переводчик стихотворного цикла на английский рассматривает разнообразное отношение автора к явлению границ, ставших средствами для уточнения места и долга человека при смене эпох в мире и культуре. Внимание автора Татьяны Апраксиной к роли границ связано с мыслями о том, что именно в человеческом опыте и наследии заслуживает сохранения и может служить залогом для будущего, при этом обеспечивая человеку и творению необходимую долю целостной безграничности для сложной системы взаимоотношений, определяющей вселенную.

Ключевые слова: «Калифорнийские псалмы», Татьяна Апраксина, Хуниперо Серра, Робинсон Джефферс

 

Abstract. Historical and psychological context influenced the composition of the Russian-language poem «California Psalms» in nature at the edge of the American West at the turn of the new millennium. The translator of the poem cycle into English examines the author’s varied approaches to the phenomenon of boundaries, perceived as clarifying a person’s place and duty as eras change in the world and culture. Author Tatyana Apraksina’s attentiveness to the role of borders is connected with thoughts about what in human experience and heritage deserves preservation and may serve as a guarantee for the future, while allowing humanity and creation the necessary share of holistic boundlessness for the complex system of interrelationships that defines the universe.

Keywords: «California Psalms», Tatyana Apraksina, Junipero Serra, Robinson Jeffers

 

Смена тысячелетия является границей, потенциально связанной с еще более серьезной историческо-психологической нагрузкой, чем смена века. В культурном контексте наиболее крупные смены единиц времени часто служат поводом попыток переосмысления прошлого и составления программ на будущее, включая представления о желательности разрыва с прошлыми устоями или вплетения их в ткань нового времени согласно определенным этическим настроям. Прохождение времени после наступления новой эпохи может способствовать оценке характеристики проявлений культуры, появившихся к осевому периоду. Написанный на грани нового века и тысячелетия поэтический цикл «Калифорнийские псалмы» Татьяны Апраксиной [1] соответствует закономерностям приоритетов переходного времени, излагая точку зрения, предпочитающую укрепление общечеловеческих традиций премудрости, а не непосредственное прогнозирование или проповедование материальных перестановок. Этот духовный взгляд прослеживается в том числе в обращении автора к теме границ. Для произведения существенно личное осознание значения границ в геополитике, биографии, природе, времени и этике. Во всех случаях идет работа над обозначением этих границ и над установлением мысли на уровне, способствующем обобщенному восприятию плодотворной реальности синтеза границ и безграничности. Раскрывая эту линию прочтения, автор данной статьи опирается на размышления, возникшие по ходу его многолетнего осуществления англоязычного перевода «Калифорнийских псалмов».

 

Определенные геополитические границы лежат в основе «Калифорнийских псалмов» как произведения, написанного в конкретном американском штате и в какой-то степени признающего частичным посвящением этому штату значимость фиксированных государством пределов. Эти границы сосредоточивают внимание автора, который на протяжении произведения во многом оставляет в стороне упоминание своей российской гражданской принадлежности. Зато сочинение номинально американской поэмы на русском языке уже является заявкой на трактовку полноправной языковой многогранности американского культурного пространства. Не приметы политической численности решают это право, а предположительная норма свободы сознания пришельца любого языкового происхождения. К тому же для культурного воображения автора наиболее актуальный слой этого пространства населяется памятью не только о коренных американских фигурах, таких, как индейцы, золотоискатели и поэт Робинсон Джефферс. Межнациональные герои тоже оказываются духовными авторитетами в этих пределах независимо от того, бывали ли они в данных краях — как в случае испанского монаха Хуниперо Серры, основателя францисканских миссий в штате в XVIII в. — или заочно созвучны с содержанием, возникающим на пути автора в Калифорнии. Примеры таких проводников — отголоски и библейских псалмопевцев, и знакового даосско-конфуцианского «великого мужа», и Виргилия-Данте, и Баха, и Бетховена, и Моцарта, и Гомера, которому посвящается отдельный псалом, как и Серре и Джефферсу. Для осмысления калифорнийского опыта автор считает уместным привлечь и мысли о собственных корнях, но исключительно касательно примет, освященных особой личной связью: «Храню невысказанное признанье / далёкой северной реки гранитных вод и мраморных колонн / Большого Зала». Признавая государственные границы, автор настаивает на приоритете в них личного культурного начала, которое определяется влияниями, достигшими уровня безграничности в своем значении для мира. В конце произведения, заявляя: «Создам Америку свою — другой не надо», автор предельно ясно утверждает, что та территориальная преданность, о которой идет речь, зависит от выбора самоопределения.

 

В «Калифорнийских псалмах» также отражена граница в биографии автора. Само обращение к крупной стихотворной форме знаменовало перемену для автора со сложившейся репутацией художника. Степень новой творческой причастности к американской тематике тоже образовала границу в жизни автора — необходимость считаться с откровениями, подсказанными природой фундаментального масштаба, прежде всего диким калифорнийским побережьем. Мощность столкновения с этими реалиями оказалась полной неожиданностью: «Я столько лет жила / не зная что судьба пошлёт меня предстать / перед таким бесчеловечным совершенством», «Привыкнув к строгостям / регламента работы прославленных оркестров, не брала в расчёт, / что попаду на это представленье.». Автор воспринимает задачу ответа на новые впечатления, как дело чести: «Я принимаю вызов, / поскольку отказаться от него дерзнуть — ещё страшней, / чем расписаться в собственном бессильи.» Сложность управления материалом и условиями переживается не умозрительно, а насквозь, часто болезненно: «Когда решу, что выжила», переворачивает, делает во многом другим человеком с новым наполнением («Мой донор не уменьшился и не ослаб / от пересадки безграничности в раздвинутые перспективы / моих размеров сердца.»). На самом деле преодоление этой биографической границы, которая могла бы выглядеть разрывом, являлось естественным творческим развитием. Выбор формального жанра, позволившего сочетать привычные философские и дневниковые формы с образными зарисовками, наложился на основу тесного знакомства с классическими литературными примерами. Естественной являлась и тематическая подоплека произведения, характерная для автора, интересующегося философией музыки и музыкального исполнительства как эталона, берущего камертон у самого бытия. Прежний опыт автора в изучении «прославленных оркестров» пригодился применительно к калифорнийскому природному «бесчеловечному совершенству», свободному от условности идеального воплощения, присущей даже лучшим музыкантам. Чтобы на этом природном фоне оправдать человеческий элемент, пришлось потрудиться. Нанизывание культурных прозрений, полученных в европейском контексте XX века, на ось величественной природы стало способом очищения их смысла для нового века и тысячелетия. Автором утверждаются глубинные духовные основы традиционной культуры, границы которой всегда останутся актуальными для «пересадки безграничности» в человеке.

 

Природа в «Калифорнийских псалмах» — среда ярко проявленных границ, которые поддерживают многозначное восприятие границ как таковых, в том числе геополитических и биографических. Самые масштабные природные границы, обозначенные в поэме, могут казаться абсолютными: между океаном и материком, небом и землей, совокупностью природы и человеком. Стихийные силы порой выглядят автономными и даже оппонентами друг друга, как и человека, но отношения прочной взаимозависимости между ними и человеческим видом очевидны. Из океана выходят туманы, увлажняющие огромные секвойи, и облака, поливающие горы и образующие реки, возвращающиеся в океан же. Деревья и горы, как земные явления, стремящиеся к небу, служат и онтологическими, и метафизическими образцами, пока человек переживает строгости словно педагогического воздействия природы. В границах дикой природы, непригодной для типового хозяйства, можно успешно устроиться, чтобы изучать и прославлять земные и небесные связи. Тесные щели каньонов дают приют «людским поселениям», а берега и леса оставляют просторы для созерцания. Даже на «треугольнике сцены» ограниченного вида с каньонского участка, где стоит избушка автора, происходит много событий, разворачивается много речей на природных языках, которые становятся тем более внятными для человека, чем больше он им внимает. Сама природа наделена подобием мысли, чувства, осмысленной выразительности, вложенной в границы внутренней динамики, похожие на прообразы языка. Эти природные границы бывают и видимыми («как волна, на горбу возносящая письменность граней») и невидимыми, что воплощается особенно красноречиво в явлении звука: «звучанья неземного земных стихий», «лишь посредством звуков / пространство сохраняет связь, чтоб оставаться общим: / для волн и для людей.» Звуки природного и человеческого происхождения, имея единый эталон в понятии музыки, служат напоминанием об общем начале («одна рука лепила нас с тобой и этих исполинов, поющих Глорию»). Мировоззрение «Калифорнийских псалмов» раскрывает суть природы в образах инструментов и исполнителей, у которых известные границы стираются и смешиваются друг с другом в контексте общего звучания. Поэма свидетельствует о том, что когда человек следует наводкам природы, в границах обыденной жизни развивается вкус к тому, как умело природа вкладывает сообщения о безграничности в явные границы («Моя отрада — острота невыразимости простора.»), вместе с желанием, рационально и надрационально, найти адекватный ответ на эту откровенность.

 

Границы времени, отмеченные в «Калифорнийских псалмах», бывают общими для цивилизации и ее единиц меры, что связано с ощущением некоторой стесненности («я смотрю на часы…сокрушаюсь, что не все дела сделаны, а время проходит»). При этом общее время сочетается с временем космическим, природным и психологическим («в ночь равноденствия», «Весь март и весь апрель Земля и Небо страсти предавались», «На башенных часах калифорнийских лет — горячий камень августовских будней», «Пусть это будет день, пусть это будет сон…», «Это время вечерней молитвы.»). Просьба автора о приобретении способности к восприятию, которое расценивается не жесткими логическими категориями, а «только временем и сердцем», подтверждает склонность к осознанию времени как орудия жизни. Разные меры времени свойственны мирозданию, и все эти меры самодостаточны, но и вписаны в ткань биологическо-метафизической согласованности друг с другом, при которой каждая из частей остается действенной. Прямолинейность событийного времени сочетается с циклическим временем то строго, то гибко. Бесконечно разнообразная верность бытия своей природе включает тонкое взаимодействие индивидуальных микровремен, которые осуществляют смены макровремени и макрореальности («Волна спешит по делу, / не заботясь, какие изменения она собою вызовет / в общественном устройстве, и просто принося своим приходом / иное время и возобновлённый мир.»). Сама природа, вместе с ее Дирижером, показывает, что возможен и надежен баланс строгости и свободы при переживании времени («Начальник хора / слышит их слова, их каждый знак и каждый звук, определяя / в значеньях память слов, как память вод, и позволяя / воплощаться в нужный срок, приносит каждою волной / одно замкнувшееся время.»). Музыкальность многослойной последовательности времени является высшим оправданием принадлежности миру хронотопов, в котором разворачивается «живая наглядность искусства фуги.». К концу «Калифорнийских псалмов», когда автор заявляет, «Пожалуй, время встать. / Пожалуй, / время снова обещанное исполнять», ограниченность времени уже воспринимается не нарицательно, а как благодатные ворота для фаз необходимого закономерного становления.

 

Все эти виды отношения к границам, выраженного в «Калифорнийских псалмах», отражают соответствующую этику. Эта этика не одобряет ни низких, плотских, массовых интересов (глушащих «призыв небесной искренности с праведным терпеньем / казарменной морали»), ни подавления страхом («не позволено исчезнуть / по собственному разуменью из одного желания не быть помехой на пути»). Мерило для этических суждений — представления о «строгости закона, мне явленного свыше», о «справедливости Закона», который в природе «все соблюдают». Высший Закон, которому на вид больше под стать «правдивость громад» каменных скал и других массивных природных явлений, неизбежно способен смущать человека. Ориентируясь на этот Закон, известный с разными оттенками по всем классическим традициям морали и премудрости, человек номинально все еще принадлежит тому же роду «бренности тела…и ограниченности сознания», что и те, кто не внимает ни небесному порядку, ни его земным воплощениям в природе и среди людей. Этический противник «Калифорнийских псалмов» — тот, кто считает, что можно найти себе оправдание и будущее в бездумном, неограниченном удовлетворении чувств («помнит тело тоску по сну, по пренатальной идиллии незнания, / неведенья, по чувствам, воспитанным физиологией») и праздного, расчетливого любопытства («странствуя по свету…прозренья ожидая по указке»). По контрасту, герои поэмы ставят себе границы подобно монаху Серре в келье или Гомеру, для которого биологическая ограниченность слепоты компенсируется зрением воображения и свободой от обыденного уровня зрительных впечатлений («Ему проникнуть не мешает зренье в глубины, недоступные для глаз»). Среди природных матриц, в которых автор находит вершины возвышенной ограниченности — волна («Волна всегда права», «Вся ограниченность волны — конкретизация её движенья, / решимость до конца пройти судьбу.»). Эта ограниченность — не холостяцкая. Этика «безразличности, беспристрастности / и отчуждения», признанная автором и в том числе проявленная волной, представляется необходимым условием для полноценного установления отношений с другими, подобно тому, как образцовые волны «друг друга не искали и не готовили себя для встречи, / но путь их сам привёл к законному союзу / их нескрываемо эгоистических натур, глухих и безучастных / к жарким спорам мира…». Такой эгоизм, отражающий «единый эгоизм гармонии» Закона мироздания, разделяемый любым субъектом бытия, является предпосылкой подлинной любви, совмещающей послушание лично заданным границам и открытость к естественным преображениям этих границ в ответ на соответствующие контрвлияния по линейно-цикличному плану «партитуры / сезонной справедливости.». Выход из одних границ осуществляется не ради пустой новизны, а для перехода в другие. Наличие целостности при смене свидетельствует о безграничной гармонии, которая проникает, насыщает и направляет все ее составляющие. Как волны, «Перемешавшись, / возрождаются великим целым, соединив в одно, что каждая имела, / и вечный свой транзит обогатив кредитом нового разбега», так и все, что отдается послушанию Закону. С людьми — то же самое, как это иллюстрируется монахом, удаляющимся для молитвы и созерцания и так получающим необходимый противовес для жизни, в которой «всегда едва хватает суток, чтоб долг свой выполнять.» Поэт Джефферс, затворившись для творчества в каменной башне собственной постройки, подобным образом создает себе благоприятные условия для раскрытия писательского дара. Этика «Калифорнийских псалмов» приветствует лишь ту внешнюю активность, которая основана на ответственно очищенном внутреннем ядре. Ответственность такого рода дает возможность приобретения новой невинности по образу «милой игривости выдры» или «лёгкой непринуждённости / природы облаков под ветром.» Моральный кодекс этих псалмов, как и библейских, включает страх перед Богом, заставляющий лихорадочно исповедаться, как в «Ночи равноденствия», и спокойное наслаждение сиюминутными радостями, тем слаще воспринятыми за счет их осознания в более развернутой шкале («Когда идём вдвоём / дорогой своенравной, петляющей в горах, и землянику рвём — / я постигаю путь сокровищ веры, как путник, / перешедший Иордан.»).

 

«Калифорнийские псалмы» изучают границы, не отрицая их, но свидетельствуя о том, что любые границы плавают в состоянии постоянного преображения («Как завязь из увядшего цветка, / всё происходит друг из друга, превращено, пронизано друг другом.»). Лучше всего это видно Господу Богу и показано Его заместителями в природе («Владыка-океан не знает горизонта, / он отрицает горизонт, на небо сразу возносясь туманом, / нагромождением подвижным беспокойным своих тягучих / непрерывных дум.»). Покой поэмы возникает именно среди напряжения пересекающихся границ, которые вдруг превосходит новое понятие, манящее бескрайностью и подвергающее среду действия переосмыслению, как во время литургии или других особых торжеств и праздников. Многим известно, как в новогоднюю ночь может казаться, что на недолгий момент мир обретает новое качество единства и гармонии среди всего, что в обычное время может казаться разнородным. Потом интегральное сознание проходит очередное испытание каверзами будничной жизни. При этом мимолетное ощущение доступа к гармонии может составлять материал для дальнейшей практической ориентации на истину.

 

Любопытно сравнить суть «Калифорнийских псалмов», написанных в Америке в 1999, с посланиями научно-популярных книг, изданных в Америке в том же году к смене тысячелетия. Мало из того, на что могли бы уповать авторы этих книг, сбывается с тех пор в однозначном плане. Проблемы мирового развития, сформулированные тогда, остаются неразрешенными. В «Лексусе и оливковом дереве» политический журналист Томас Фридман пропагандировал блага глобализма, перекрывающие его недостатки [2]. С тех пор уже наступившая эпоха постглобализма отражает усугубление непростых геополитических и культурных разногласий, мешающих человеку достойно варьировать между разрозненными территориями и трактовками личности и творения. В 1999 научный журналист Джеймс Глейк издал «Быстрее: Ускорение фактически всего»,  исследование явления темпа, характерного для современной жизни и вписанного в определенные слои научной реальности [3]. Действительно, с тех пор наиболее буквальный, общецивилизационный слой времени остается беспощадным и навязчивым. И в 1999 изобретатель и футуролог Рэй Курцвейл издал «Эпоху духовных машин», предсказывающую будущее, в котором приборы будут наделены свободной волей и духовным опытом [4]. Это направление внимания осталось модным в последующие десятилетия, пока представления о духовности как таковой у многих из человеческих обитателей Земли делались все более туманными и условными. Соответственно, этика новой эпохи по большому счету выглядит вопросом выбора из мимолетных желаний, без признания абсолюта. Инерция общей траектории мира мешает держаться на другом пути, на который намекают высшие инстинкты человека.

 

Не ища актуальности, «Калифорнийские псалмы» предпочитают «привычку помнить назначение маршрута». К их программности можно продолжать обращаться, как к примеру приоритета культивирования места в душе и действиях для целостности. В них слышны отголоски других способов подготовки к границам смен и вечности, упорядочивающим восприятие вещей и времен и укрепляющим проверенные веками представления о надежных основах для человека и его мира.

 

Литература и источники

 

1. Апраксина Т.И. Калифорнийские псалмы / California Psalms // Astoria, Oregon: Radiolarian Press, 2013.
2. Friedman T. The Lexus and the Olive Tree: Understanding Globalization // New York: Farrar, Straus and Giroux, 1999.
3. Gleick J. Faster: The Acceleration of Just About Everything // New York: Pantheon, 1999.
4. Kurzweil R. The Age of Spiritual Machines: When Computers Exceed Human Intelligence // New York: Penguin, 1999.