Лама Кармапа, глава традиции Карма Кагью тибетского буддизма — первый «тулку» в тибетской буддийской традиции. Первый Кармапа — Тюсум Кхьенпа, чье имя означает «Знающий Три Времени» — прошлое, настоящее и будущее, жил в XII веке. Все Кармапы оставляют письменные или устные предсказания, или, скорее, указания о своем следующем рождении, согласно которым ученики его находят, а он при этом знает, кто он, и всех узнает. После Кармапы появились и другие тулку, в том числе знаменитый Далай-лама. Имя Кармапа буквально означает «человек действия», что интерпретируют как «тот, кто проявляет действия всех Будд». Самое главное действие Кармапы — обучение Дхарме, учению Будды, прямым и доступным путем, всегда соответствующим духу времени.

Сейчас у нас Семнадцатый Кармапа, Тхайе Дордже. Прекрасно говорит по-английски и превосходно понимает современных людей. Пользуется соцсетями, периодически публикует посты, в которых излагает свои мысли на самые разные темы. Предлагаемая подборка статей — из книги, которая готовится к публикации и состоит из тех самых постов, в которых он пытается ободрить учеников и всех людей планеты.

— В. Рагимов

 

 

Плавание Бодхисаттв

 

П

робудившиеся никогда никуда не отправлялись. Непробудившиеся никогда ниоткуда не приходили. Вереница бесконечных начал — плод воображения. Вереница бесконечных финалов — тоже плод воображения. Если такое утешает — можно это принять.

А что же в промежутках между бесконечными началами и бесконечными финалами? Разве и промежутки тоже — не такой же плод воображения?

 

Итак, ничто на самом деле не уходит и не приходит.

Все, что есть — просто циклы плодов воображения.

 

Пробудившиеся пускаются в плавание по этому безначальному океаническому течению. У их плавания нет самоцели. Для них гавани так же относительны, как острова или земли. Острова и земли — подвижны, как и океан, только движутся медленнее. Пробудившимся нет смысла верить в то, что гавани и берега статичны.

 

Они просто плывут.

Если очень нужно показать цель плавания, то она состоит в том, что они плывут исключительно для блага непробудившихся.

 

Непробудившиеся тоже в каком-то смысле плывут, однако из-за своей погруженности в дремоту не осознают или не точно знают, что они плывут. У них это больше ощущение дрейфа, однако временами вновь и вновь происходят проблески ощущения плавания. Махабодхисаттва Шантидева говорил:

 

«Так же, как вспышка молнии на мгновение освещает непроглядный мрак ночи в грозу, позволяя видеть, так и благодаря силе (Будда-природе) Пробудившихся в этом мире может, крайне редко, возникать благая мудрость».

 

Тем осознанием, которое возникает у непробудившихся во время этих мимолетных вспышек, что сродни потревоженному сну, чаще всего пренебрегают, оставляют его без внимания, и оно забывается. Иногда понимают совершенное качество этих мини-пробуждений в минимальной степени и тогда либо напряженно плывут, охваченные страхом, в поиске гавани, либо пристают к любому берегу, какой находят, и слепо верят, что есть своя статичность и в плавании, и в отыскании земли обетованной.

 

И продолжается дальше хождение кругами, вокруг да около.

 

Плавают, плавают,

ходят, ходят,

летают, летают

 

и затем делают все это заново, повторно, с отчаянными надеждой и страхом, похожими на погоню. Жизнь за жизнью совершают плавание куда-то, на всевозможных средствах передвижения. Кто-то медленнее, кто-то быстрее. Все это время не зная, что их надежды и страхи — всего лишь плоды воображения, и значит, все это беспредельное путешествие — просто сон. Это как некий долг, к которому они себя обязали, и его становится невозможно простить.

 

Такой ход дел и событий, такая карма погружает их в сны еще глубже. Вследствие этого просто разбудить их Пробудившиеся не могут и тогда сознательно пускаются в плавание и плывут вместе с ними:

 

в качестве капитанов, старших помощников капитана, матросов, пассажиров. Они учатся вместе с ними, разучиваются вместе с ними, добиваются чего-то вместе с ними, проваливаются вместе с ними. Они живут и умирают вместе с ними, перерождаются, сознательно и несознательно, в виде учителей и учеников, в виде отцов и сыновей, матерей и дочерей, близких родственников и дальних, незнакомцев и знакомых, друзей и врагов.

 

Они делают это снова и снова, многократно, будто Пробудившиеся и в самом деле так же заблудились, как непробудившиеся, даже если это означает, что Пробудившимся приходится продолжать это путешествие, кажется, целую вечность.

 

Пусть же приятные известия об этом развеют безотрадность таких путешествий для наших сердец.

 

Безотрадность «туда и обратно».

Безотрадность видения «туда» и «обратно» как раздельных.

Давайте пробудимся к нераздельности «туда» и «обратно»!

 

Давайте пробудимся к уходу и возвращению Пробудившихся, как к демонстрации их благосклонности!

 

 

Беседы и охранители

 

Е

ще раз воспользуюсь возможностью немного поделиться тем, что я знаю о буддизме. Сегодняшней темой может быть обережение, или роль охранителя.

 

Не знаю наверняка, но мне кажется, что особенность буддизма позволяет выбрать практически любую тему для совместного обсуждения. Выходит, он полезен для завязывания беседы (это, конечно, не единственное его назначение).

 

Одна из причин в том, что в самом буддизме нет на самом деле никаких запретных или считающихся провокационными тем, хотя в силу различия культурных факторов такие табу, похоже, на местах существуют.

 

Так же, как понятие времени, понятие «охранителя», образ защитника, визуализируется он как некая персона или нет, — это концепция, которая глубоко свойственна нам с тех пор, как мы стали способны мыслить.

 

Не вдаваясь в бесконечные дебаты о том, кем или чем является охранитель, и в связанные с этим вопросы «почему», «когда» и «как», может быть проще будет сразу окунуться в буддийское восприятие охранителя.

 

Охранители четырех сторон света или десяти сторон света — и метафизичны, и практичны с точки зрения буддизма. Присутствие практичности может удивлять, поскольку в буддизме часто видят склонность к нигилизму вследствие огромного значения, которое он придает пустоте. Возникает ощущение, что понятие «охранителя» этому противоречит. Зачем что-то оберегать, если все — пусто?

 

Буддизм идет навстречу тем, кто привык думать, что все здесь и все реально, и поэтому допускает идею, что есть некие оберегающие сущности.

 

Метафизичны — потому что наряду с практичностью буддисты отдают себе отчет в том, что согласие с наличием оберегающих сущностей пробивает брешь в обороне тех, кто не желает расставаться с привычками реализма, кто твердо верит, что все реально и есть, что охранять, — для того, чтобы познакомить их с пустотой. Это ознакомление происходит в форме вопросов. Например, таких:

 

А кто оберегает охранителей?

Если есть те, кто оберегает охранителей, то кто оберегает их?

Что именно охранители оберегают?

 

Эти вопросы призваны выявить упрямое заблуждение веры в том, что есть, что спасать. Другими словами, искусность метафизического метода состоит в том, чтобы пролить свет на волшебство пустоты и показать, что она не страшна.

 

Скажем, врач — тоже охранитель. Очевидное предназначение или функция врача — оберегать жизнь пациентов. Если же упрямо верить, что жить неопределенно долго и никогда не умирать — реально, что реально бессмертие, в чем тогда состоит роль врачей? Однако жить вечно невозможно.

 

Тогда возникает вопрос: зачем же стараться лечить, зачем оберегать? Ведь все выглядит так, что в конечном счете это все равно безнадежно.

 

Как ни забавно, буддистское понимание состоит в том, что можно пытаться оберегать, признавая, что сделать это невозможно. То есть делать это просто для успокоения пациента, чтобы он не переволновался.

 

Это как добрая голодающая мать, которая пытается утешить своего голодного ребенка, обещая, что завтра будет еда, много еды, рассказывая, как они будут наслаждаться, хотя сама знает, что никакой уверенности в этом нет. И с помощью такой «лжи во спасение» ей удается успокоить ребенка и уложить его спать. Это всего лишь аналогия. Не стоит понимать ее буквально.

 

Итак, другими словами, охранники, излечение, защита, страховочные сети — все это лишь временные меры — ཐབས། (thabs) по-тибетски, упая на санскрите, что переводится обычно как «искусные средства».

 

Искусные средства — это не обязательно средства добраться куда-то, как будто есть некий пункт назначения. Это, скорее, способ убрать из нынешнего состояния тревогу.

 

Если понимать термин «искусные средства» слишком буквально, как средства действительно куда-то добраться, то возникает давление, как будто мы должны теперь мириться с этой «ложью во спасение» вечно. Если же относиться к нему не столь буквально, то мы приходим к оптимальному варианту: что это всего лишь способ убрать тревогу или беспокойство из настоящего момента.

 

Итак, Будды и Бодхисаттвы проявляются в мириадах форм, чтобы оберегать существ.

 

Поначалу они не отвергают убеждений существ, даже если эти убеждения лишены сущности. У тех, кто упрямо держится за свои убеждения, немало сомнений создает уже само это поведение Будд и Бодхисаттв. Они задают вопросы, будто сами не знают ответов, и позволяют существам приходить к ответам самостоятельно.

 

Когда, наконец, существа находят ответы, то их больше не нужно оберегать, они в этом уже не нуждаются.

 

И Будды просто исчезают.

 

Они не требуют наград за свои заслуги.

 

 

Ностальгия травматических переживаний

 

Т

равмы, кризисы и тревожные события — часть человеческой жизни.

 

Мы их не любим, но побыв в подобного рода положении некоторое время (например, оказавшись запертыми в коттедже из-за долгой вьюги) мы, как ни странно, начинаем чувствовать с этим событием неожиданную связь. Вследствие появления такой непреднамеренной связи, когда событие заканчивается, мы по нему как будто скучаем.

 

Здесь, собственно, можно было бы обойтись без дальнейших объяснений и толкований. Если же мы попытаемся подметить причину, то получится примерно так. Хотя связь, образовавшаяся с тревожным событием, не была изначально для нас желанной, в конечном счете связь эта стала глубокой. В результате возникла своеобразная дружба, и эту дружбу в каком-то смысле мы узнаем лучше, чем любые иные взаимоотношения. Как бы то ни было, все когда-нибудь должно закончиться, и заканчивается — по крайней мере, в своем явном виде. И тогда, по какой-то странной причине, нам этого недостает.

 

Тревожные события отдаются эхом намного дольше, чем наши так называемые хорошие события.

 

Можно предположить, что подобного рода ностальгия служит показателем любопытной природы или состояния людей. Значение «хороших» событий в каком-то смысле преувеличивается — хотя может быть, конечно, что приятное событие обладает такой же силой вызывать ностальгию. Но у меня данная закономерность будит буддистскую привычку — སྐྱོ་ཤེས། (skyo shes). «Отвращение» — такой перевод я нашел в словаре, но я бы перевел это как «познание грусти».

 

Дело в том, что «познание грусти» — существенная часть буддистской практики. Не потому, что буддисты обожают грустить — напротив, познание грусти подразумевает, прежде всего, понимание, что грусть — явление хаотическое, а в равной мере признание того, что это хаотическое явление — необходимая приправа, придающая жизни своего рода полноту или целостность. Вот почему буддисты используют этот метод.

 

Еда хороша, когда сдобрена щепоткой крепких специй. Этими специями в наших жизнях является, как ни странно, не что иное, как грусть. Это специи, которые благоприятствуют хорошей жизни. Жизнь с ноткой грусти — это жизнь, сдобренная специями, если можно так сказать. Таким образом, буддист — не обязательно повар, но тот, кто любит интересную еду. Ностальгия по кризису может происходить оттого, что наши обычные так называемые «нормальные», хорошие и спокойные события в некотором роде безвкусны — то есть в них не хватает специй.

 

Сказанное не означает, что нам нужно отправиться на поиски трудностей или считать духовную практику методом поиска трудностей. (Хотя надо признать, что практика действительно связана некоторым образом с поиском проблем, это не есть ее основная цель.)

 

Мы живем в гуще проблем; фактически, человеческое состояние само по себе проблема.

И нам не нужно ничего искать.

 

Однако стоит понимать, вне всякой набожности, что это так.

 

Вот что действительно означает སྐྱོ་ཤེས། (познание грусти), я полагаю.

 

Кроме того, осознание, что практика སྐྱོ་ཤེས། подобна трости, потребность в которой отпадет, когда мы станем способны ходить на своих двоих, поможет нам ее отпустить, когда мы познаем то, что хотим познать.

 

Пробуждение

 

Вместо того, чтобы думать, что пробуждаешься — и вот он, нескончаемый понедельник, пробуждайтесь каждый день с легким предвкушением того, что этот день может стать днем, в котором мы пробудимся.

 

Поэтому буддисты отмечают дни рождения и другие праздники на восходе солнца. Можно, конечно, праздновать и в полночь, ничего плохого в этом нет.

 

Зевайте и потягивайтесь, как младенцы.

Мурлычьте и жужжите, как младенцы.

И поднимайтесь навстречу возможности пробудиться.

 

Сон — естественный интервал.

Это бархатная смерть, не жесткая смерть.

Это бархатный интервал, в котором кроется предвкушение проснуться и жить.

 

Солнце опускается, отправляя в постель день, наполненный светом.

Забывайтесь в дреме, как младенцы.

Не осматриваясь, не остерегаясь.

 

Это же просто чудо, что поток дней и ночей продолжается, тот же самый, неопределенно долго?

Надо ли чего-то пугаться, наблюдая за этим потоком?

Не думаю.

 

Можно задаваться вопросами о том, как мы пробудимся, поскольку мы все спим немного по-разному.

На спине, на животе.

Но в этих вопросах нет ничего пугающего.

 

Задавайтесь вопросами, но не бойтесь.

Закрывайте глаза лишь для того, чтобы открыть их позже.

Солнце заходит лишь для того, чтобы взойти.

 

 

Идея судьбы

 

П

осле нескольких дней творческого застоя пару дней назад подо мной подкосился стул. В то самое мгновение, как я растянулся на полу, я почувствовал прилив вдохновения и быстро набросал несколько абзацев в мобильном телефоне. Но когда поднимался, намереваясь что-то сделать, нечаянно удалил свою запись, потеряв ее без возможности восстановления.

 

В первый момент потрясение и беспокойство, чуть ли не с краской стыда, вспышкой пронзили все мое существо, вместе с осознанием того, что мне больше никогда не вернуть потерянного. Но тут же я попытался утешить себя мыслью: «Не судьба!». Что за привычка! Как сильна эта привычка, и при этом как незаметно она заруливает к нам всякий раз!

 

Привычка успокаивать себя, когда что-либо идет не по плану, мыслью «не судьба». Будто есть некая судьба для всех нас. Это ошибочное применение понятия кармы, я полагаю. Такого рода привычка, без сомнения, действует успокоительно, однако нам не следует недооценивать ее силу. Если мы станем относиться к этой привычке не только как к источнику быстрого самоуспокоения, то есть риск умозрительно превратить ее в нечто совершенно иное и устроить самим себе ловушку: верить, что изначально есть наше место и не наше место, что есть фундаментальная судьба, определяющая, чему быть, а чему не быть.

 

Я полагаю, что «карма» попросту означает, что это вы. Это я. Это мы.

Такой восторг — осознать, что нам не нужно дожидаться некой судьбы.

 

С другой стороны, если сказать «вы сами это устроили», то здесь есть своего рода намек на то, что «вы сами виноваты», и тогда может возникать чувство вины. Вместо этого лучше настроиться на такое понимание кармы: это вы, это я, это мы. Мы являемся этой чудесной вещью, которая течет, как все мы, без судьбы. Мы можем видеть свое прошлое и будущее только как способы прий­ти к настоящему моменту, где мы видим, что идея судьбы просто успокаивает. Не больше и не меньше.

 

Может быть, в это и нужно было мне приземлиться, это и нужно было осознать, когда я растянулся на полу. На полу, где не была начертана «судьба» (где-либо, или где бы то ни было).

 

 

По-детски игриво — метод визуализации

 

Е

сли говорить о назначении этих красочных форм, то, на мой взгляд, их можно сравнить с детской игрой, в самом ее подлинном смысле и при всем к ней уважении.

 

Дети делают всевозможные вещи, которые непонятны взрослым. Они корчат смешные рожицы. Они бегают и ползают, как дикие животные. Они производят неожиданные звуки, которых нам и не воспроизвести.

 

Мы, взрослые, даже если считаем себя крайне важными, благородными или умудренными опытом людьми, испытываем в душе глубокое любопытство к детям, будто они какие-то инопланетяне. Нам любопытно, как эти маленькие существа могут быть такими. Под нашими чопорными манерами скрывается желание быть, как дети.

 

Но мы не осмеливаемся. Что вы, что вы!!!

Это было бы глупо, думаем мы.

Это было бы стыдно.

 

Мы бы потеряли чувство собственного достоинства и божественности. И… как же это по-детски!

 

Конечно, дисциплина, своего рода кодекс Бодхисаттв — заботиться о чувствах других. Бодхисаттвы уважают общество. Почему, в общем и целом, Бодхисаттвы ведут себя в обществе скромно.

 

Но важно не путать это с тем, что Бодхисаттвы каким бы то ни было образом подавляют свои чувства. Они видят, что нет ничего неотъемлемого, что нужно было бы подавлять, и они не почувствовали бы себя неловко в ситуациях открытого самовыражения. Однако они ведут себя уважительно и скромно, заботясь о других, у кого все еще могут быть подобные представления и стеснительность. Но, по крайней мере, в отношении самих себя — в том, как они воспринимают сами себя, нужды в ограничениях нет.

 

И наверное, польза от практики буддизма в том, что методы всех ян обладают свойством высвобождать то, что позволяет нам быть, как дети. Таково назначение этих практик, без поставленной цели.

 

И поэтому, красочны эти красочные методы или нет, мне они интересны.

 

Здесь не ставится цель соприкоснуться с Божественным — скажем, с Буддами — с помощью мистических средств. И средства эти даже не мистические: это просто игривые, ребяческие, если хотите, средства, служащие тому, чтобы отпустить привязанность к своему «я».

 

Просто посмотрите, что делают деревья, что делают облака — вам не удастся приписать никакого назначения их игре.

 

Вот что видят настоящие медитаторы.

Они видят в них указатели.

 

Не нужно волноваться, что мы потеряем нашу «буддистскость», если откроемся сами себе.

 

Переживания, кажущиеся приятными, не являются целями, которых нужно держаться. Дети вовсе не делают этого. Они вроде наслаждаются чем-то, но в следующий момент переключаются на другое. Даже когда нам кажется, что у нас появилась идея о том, что именно им нравится чувствовать, мы не можем использовать эту идею повторно, поскольку дети не зависят от приятных ощущений как от поставленной цели.

 

Дворцы света — разве не интересна такая точка зрения? Дворцы, построенные из песка, — или, скорее, песочные дворцы, а не построенные из песка, — поистине дворцы света. Они такие яркие и живые, какими только могут быть. Светящиеся и голографические, их не ухватить. А если их хватать, то они исчезают в миниатюрных дюнах. Именно таковы эти визуализации и методы: их нельзя потрогать, даже если кажется, что можно их поймать.

 

Вот почему или вот как мы упражняемся, плавно придавая очертания песку, без жестко заданных мотивов, позволяя очертаниям принимать любую форму и затем оставляя их, как есть.

 

Мы занимаемся практикой этих методов в уютной обстановке нашего дома или в наших настоящих или символических пещерах.

В пещерах, высеченных, с позволения сказать, хотя бы пандемией.

 

В границах без реальных границ.

Мы медитируем, мы синхронизируемся с потоком нашей кармы, по мере того, как текут дни и ночи.

По мере того, как тикают часы и проходят минуты и секунды.

Чтобы увидеть, насколько мы можем стать созидательными или текучими, плавными.

 

Не волнуясь о том, чтобы спасать других и себя, и, тем не менее, спасая — не посредством твердо поставленной цели.

 

Так мы с вами можем понимать эти красочные средства.

 

 

Возникновение новых моделей

 

В

 Международный день мира этого года, возможно, интересно будет поразмышлять, что такое мир на самом деле. Существует ли абсолютный мир, или это иллюзия?

 

Мне идея абсолютного мира, которая у нас бытует, немного напоминает идею абсолютного здоровья — не могу не провести сравнение между понятиями мира и его противоположности и нашими идеями отличного здоровья и его противоположности.

 

Мы часто используем такие термины, как «мир», «здоровый» или «нездоровый», принимая их как должное, будто они действительно описывают нечто абсолютное. И принимаем мы их так потому, что они на самом деле весьма расплывчаты, и мы можем более или менее точно показать их значение, только сравнив то, что они вроде описывают, с чем-то другим.

 

Например, в тот момент, когда мы, предположительно, живем в состоянии мира, потому что не происходит крупномасштабной войны (в подавляющем большинстве стран), мы принимаем это состояние как данность и называем его «мир». Однако, если приглядеться, мы увидим, что в этом состоянии мира происходят всевозможные хаотические вещи и на индивидуальном, и на коллективном уровне.

 

Таким образом, трудно дать определение «миру»: хотя мы думаем, что живем в мире, происходит много насилия, боли и путаницы. На индивидуальном уровне — различные формы ссор и конфликтов, личное горе, несчастные случаи и проблемы со здоровьем, на коллективном уровне — стихийные и техногенные бедствия; кругом постоянно растворяются прежние модели и возникают новые.

 

То же касается здоровья. Фактически, нет такой вещи, как абсолютно хорошее здоровье; есть лишь различные повторяющиеся ситуации, которые узнаются и определяются нами как «здоровье» или «нездоровье», и мы достигли договоренности о том, как их определять и обозначать, и этим удовлетворились.

 

Мне кажется, что примерно так же обстоит дело с идеей мира. Казалось бы, есть модель мира в сравнении с моделью, не похожей на мир, моделью, которую мы относим к насилию. И когда эта модель, не похожая на мир, исчерпывается, то возникает новая модель, и скорее всего мы постараемся сжиться с этой новой моделью, признав ее «миром».

 

Эта возникающая модель может вовсе и не быть успокоительной или мирной, однако она дает нам некоторую удовлетворенность, поскольку произошло изменение. В процессе привыкания к новой модели мы молимся, чтобы она существовала как можно дольше, и делаем все, что в наших силах, чтобы она оставалась у нас.

 

Конечно, сам факт, что эта новая модель возникла на основе изменения, началась с изменения, уже подразумевает, что и она придет к своему концу, уступив место другой. Но из-за чрезмерного бремени давления прошлой модели, чрезмерной поглощенности надеждами на изменения мы не уделяем необходимого внимания тому, чтобы понять возникновение новой модели. Мы продолжаем следовать своим старым привычкам. Мы начинаем цепляться за новую модель так же, как поступали с предыдущими.

 

Это вызывает вопросы у буддистов. И буддистов волнует не столько поиск мира, сколько то, каким образом эта новая модель возникает и каким образом предыдущая себя исчерпала.

 

Нет никакого действительно абсолютного мира — чистый, ясный, безупречный, концептуальный мир, которого мы ищем, никогда не может быть достигнут. И надеюсь, что мы можем воспринять это как хорошую новость, поскольку она означает, что мы можем оставить стремление к такому миру и места для беспокойства не останется.

 

Мир — всего лишь концепция, и до тех пор, пока эта концепция вызывает у нас доверие, пока все согласны с тем, что это наша общая концепция, и подстраиваются под нее, то, наверное, хорошо отмечать этот день мира.

 

Однако наша проблема в том, что мы думаем, что мира действительно можно достичь, и это — заблуждение, злоупотребление красотой концепции. Потому что, как я уже упоминал ранее, мы можем использовать концепции, включая концепцию мира, временно, как временную передышку.

 

А иначе, если мы верим, что есть абсолютный, постоянный мир, которого нужно добиваться, то это и создает почву для беспокойства — попросту потому, что нам никогда его не заполучить. Пока мы думаем, что есть нечто такое, как мир, утопия, Чистая Страна и так далее, то, с каким бы рвением мы к ней ни стремились, все наши добрые намерения лишь будут готовить почву для большего беспокойства и смятения.

 

Постоянно ведь есть какие-то новые модели, мирные и иные. Будут ли новые модели продолжать возникать? Да, конечно. Существует бесконечная линия, бесконечный поток новых моделей, готовых ворваться в мир.

 

И при том, что мы не найдем абсолютного мира, то, что мы можем наблюдать — это различные модели. Не с точки зрения отдельных вещей, но с точки зрения того, как одна модель, которая растворяется, позволяет родиться другой модели вслед за ней, создавая вакуум. И как только растворение предыдущей модели создает этот вакуум, тут же это пространство по какой-то причине заполняется. Если провести рукой по воде, то, очевидно, будет оставаться пространство вслед за ней, и оно сразу будет заполняться. Эта аналогия может помочь нам понять возникновение новой модели.

 

Мы на самом деле не знаем, какова природа этой новой модели, — мы знаем только, что произошло изменение.

 

Однако во время предыдущей модели мы пришли к тому, что в буддизме называется «временем упадка», временем окончания, финальной стадией модели; и когда мы приходим к фазе упадка любого рода событий и состояний, к их финальной стадии — потому что мы можем чувствовать приближение конца конкретной модели, или потому, что мы устали от переживания этих событий и состояний снова и снова, — по любой причине мы вожделенно желаем чего-то нового, изменения. Поэтому когда возникает новая модель, мы не удосуживаемся внимательнее приглядеться к тому, чем является, на самом деле, это рождение нового.

 

Мы — как задыхающиеся, лишенные кислорода и жаждущие его, и когда мы получаем шанс дышать, мы слепо отождествляем то, чем дышим, с кислородом и делаем глубокий вдох со слепой верой, хотя то, что мы так жадно вдыхаем, может вовсе и не быть кислородом.

 

Таким же образом мы слепо увязываем возникновение нового, которого так желали, с миром, не исследуя его природу, не присматриваясь к тому, что же это на самом деле. Слепо хватаем, в действительности мало зная, что это.

 

Затем со временем даже новая модель, возникшая из изменения, называемая «мир», неизбежно придет к концу. Это настолько очевидно, что мы даже не удосуживаемся замечать. Из того, как мы хватаем новую модель — движимые эмоциями, на основе сырых инстинктов, — естественно следует, что мы хотим зацементировать ее, сделать постоянной.

 

После всего вышесказанного, как же нам праздновать этот день мира? Помолчать, склонить головы и поразмышлять немного? Или, если у нас есть связь с духовностью, позаниматься тем, что мы считаем медитацией (даже если на самом деле мы просто берем тайм-аут, чтобы подумать)?

 

Это правда интересный вопрос, и, конечно, нам самим решать, как мы отметим этот день, но вот что я хотел бы предложить, дорогие друзья в Дхарме: взять некоторые из мыслей, приведенных мной выше, и сначала немного поразмышлять над ними (поскольку нам не обойтись без нескольких мыслей в начале). Но спустя некоторое время, когда вам станет комфортнее с ними и вы уловите суть того, что я пытался сказать, — просто наблюдайте.

 

Смотрите в окно, смотрите на пар над вашим чаем, смотрите на закат или на восход солнца, смотрите на деревья, слушайте звуки вокруг вас, гул поезда или самолета, шум улицы… это может быть что угодно.

 

Не вдаваясь в излишнее думание, старайтесь фокусироваться на ощущениях и просто смотрите, непосредственно или мысленно, — на то, как много есть моделей происходящего. Из одной или двух простых моделей, которые распознаёте, — смотрите, как много моделей возникает в каждую секунду, в каждое мгновение.

 

Продолжайте это наблюдение так долго, как захочется, но без витания в облаках.

 

Конечно, не особенно важно сделать это именно в Международный день мира, или в Индивидуальный день мира, или в любой день мира, и не обязательно это вообще должно быть связано с миром.

 

Но поскольку мы договорились наклеить на этот день этикетку «Международный день мира», то могли бы использовать его для того, чтобы сделать что-нибудь интересное.