Об авторе:

ОПИСАНИЕ

…в жизни куда большее значение имеет само событие, предваряющее нас, населяющее своими обстоятельствами наши помыслы и переживания. Мои обстоятельства таковы: взращен на Урале, оформлен в Петербурге, творю в и около Москвы. К.ф.н., доцент. Защищался по вопросам самосознания. Автор книги «Апология Событий… и поэма Старик», ряда научных статей в журналах первой величины по нынешним научным метрикам. Также музыкант (индийская классическая музыка), ситар.

…в доказательство первого положения приведу полнейшую случайность и даже бессознательность увлечения музыкой — направления, вытеснившего все остальные. Инструмент я приобрел совершенно случайно, через интернет. Но совершенствование в игре на нем, открытия для души (в практике, в прослушивании мастеров) предопределили музыкальный путь. Рага преображает, и это чудо.

Мои научные интересы в эру нейросетей можно представить в качестве силового поля ключевых слов: субъективность, человек, теория способностей, феноменология, событие, память, воображение, реальное, процесс.

На страницах журнала представляю свои поэтические работы, которые также не вышли бы в свет без должных обстоятельств, поток которых, таких, как знакомство с поэтами, творческие вечера, поездки, привел к выпуску книги. А она мотивировала продолжить создавать эти прекрасные смысловые картины, которые, надеюсь, будут жить своей жизнью и радовать вас, погружать в свои глубины.

…Завершая эту неполную автобиографию, могу подытожить, что между Судьбой и Случаем нет такой уж большой разницы.

 

 

1.

 

Есть шар судьбы похоже из нефрита

Поверхность гладкая и все скользит

Слезами мчимся по его орбите

Не двигаясь однако. Изнутри

Нам неизвестны рост и масса

Горчицы семя что не знает соус

Гвоздики корень что цветка не чует

Пленяет неизвестность результата…

 

Из жилки каждой может быть добыта

И сорняка и сталактита

Душа которая ничем не знаменита.

Поверхность мира вроде хороша.

И этой книге не утяжелить пюпитра

Сколь ни вмещала бы она и слез и звезд подлунных.

Литой подсвечник рядом из чугỳна

Вся занавешена от Солнца сторона.

 

Под звук моей тибетской колотушки

Стань зеленью с прожилкою неровной

И мантию сними что укрывает кресло.

Стол это важного начальника наверно

А это ручка позолочена с пером.

Портрет едва заметный над столом

Но лик размыт и имя неизвестно.

…Есть только шар, в котором мы живём.

 

* * *

Комментарий

«Есть шар судьбы…»

 

В первой работе, несомненно, автора интересует расположение вещей. Нечто подобное автор находит в созерцательных произведениях, например, Роба-Грийе. Ах, не забыть эту комнату в Мариенбаде!…

Мы не хотим поместить человека в пейзаж или дать реалистическое описание акмеистической строгости. Наше присутствие немногословно. Наша комната — подлежит исследованию. Пусть вещи говорят о вещах.

 

 

* * *

 

 

Любовь как Вдруг

 

Для серебрения луж

Союз немыслимый, напрасный

Цветок лучистый, но опасный,

Вдруг проморгав, возьмем за гуж

Любви неразрушимый пряник

И выпьем чашу серебра,

А в отраженьи луч изгнанник

Кольцует наши имена.

 

Любовь как Вдруг закрутит мигом

И Хулахуп, и земляника

Застолье жениху организует друг.

И съест он ягодку так лихо,

Как куполами храм соседний

Блистает утром свежим летним.

 

Не умолчать нам о природе,

Не заглушить флейт пастушков.

Одну картину вместе пишем

По наставлению отцов.

 

Для первобытных нив

Союз единственно прекрасный

Цветок подаренный опасный

Инстинкт любви покуда жив

Поет известный лейтмотив

Для дев и тех, кто с ними рядом

Окинем всë влюбленным взглядом.

 

* * *

 

Комментарий

«Любовь как Вдруг»

 

Теперь — о второй.

Серебро — образ покоя. «Любовь как Вдруг» — это, конечно, непокой. Образ Любви зачастую включает долгое совместное Бытие. Однако Начало всегда как ночная атака. Все случается Внезапно. Уподобившись старцам-мудрецам, мы располагаем Любовь как вторжение Вечности. На этом посеребренном копье (представим Амура в виде всадника) — наши ожидания танцуют. Но удар этого копья может быть как болезненным, так и освобождающим. Мы либо обретем этот союз двух сердец и счастие, либо будем вынесены китовьей тушей пожеланий на берег. И тогда только вздыхать, вздыхать о несбыточном! Поэтому серебро упомянуто в стихотворении дважды: как образ покоя, который нельзя приписать луже (ее рано или поздно выплеснут ботинком), и как символ союза сердец (Золото = Единица, Солнце; Серебро = Луна, Двоица). Конечно, вторая модальность служит основополагающей для этой небольшой работы, под конец мирно сворачивающейся калачиком в Традиции.

 

* * *

 

 

Мир, мир, ты наверное есть!…

Тишина от пинка, приближение боли,

Но пуста голова, не почувствует только она.

Сам же мир содрогнется от громкой потери:

Исполнителя роли не будет сегодня,

Он не лучше директорского сынка!

Он не выглядит так, как хотела она!!

Он — вообще-то еще ничего, только возраст…!

 

В этих строчках слепой и глухой примирились,

Ведь у них теперь третий есть.

А третий безумно полезен и важен:

Он не скажет теперь ничего…

Хотя много его голова тайн хранит,

Ведь впитала она целый мир, что не важен

сам по себе — бесполезен и

живет по привычке, солнышком и водичкой

И отсутствием армагеддона.

 

Всем романтикам мы завещаем его разбудить,

А сначала найти.

Ведь куда безработный пойдет в наше время?!

Заглянуть в эти сильные доли земли,

что его словно знак поместили на поле:

вот стоит человек, а вокруг — небеса,

к телескопу заброшенной сферы

не пройти, это минное поле!

Здесь военная часть. Здесь стоит человек

беззаботный,

А за ним где-то мир,

Что от грохота спрятался в трещю земли.

И не слышно, как спичка по коробу трет,

Как играет новый оркестра солист,

И ругается дед, и безумие в недрах поет…

Мир покинул их всех, голова

тут не лучше иных астролябий.

 

* * *

 

Комментарий

«Мир, мир…»

 

Восклицание о невозможном встречает нас в последней работе «Мир, мир, ты наверное есть!». Что такое мир, о который сломано так много копий? Как можно судить из истории этого неудачника, поданного на блюде лирического персонажа, это какой-то жестокий и несправедливый мир. Все его обходят: и в оркестре, и на любовной авансцене. Он решает самоустраниться. Что ж, этому сложно дать оценку. Нужно быть очень ангажированным, «иметь позицию», чтобы оценивать по достоинству такие решения, хаять или превозносить. Это противоречило бы художественной объективности: мы наблюдаем, как объективный мир полностью уходит в его субъективную «немую» голову, а затем, сквозь неё — в «трещу земли».

Приключение мирового масштаба!¹ Итак, мы лишаемся одного мира, чтобы спросить о другом, которому постоянно что-то мешает. Пронизаны строфы последние отчаянием общим. Человек на войне, целиком и полностью, ничего более не слышно ему и не видно… не это ли неспокойствие духа есть причина того, что любой мир будет разрушен (социальный, индивидуальный, тот, что вокруг)?

 

 

¹ В своем тексте «Мыр» Хармс колеблется между опций: мир не Я, Я это мир. Мир берётся то как чисто внешнее субъекту опыта (стулья, комары, небоскрёбы), то как глобальное Целое, которого нет в разрозненных переживаниях да и в самих комбинациях вещей. В нашей погруженности в стихию действия мирское значение опыта очевидно. Одно должно быть связано с другим, оно не менее реально для меня, чем другое, покуда я могу оперировать с ним (и уж тем более — оно со мной). С персонажем Хармса случается «созерцание», он становится немного философом. Увидев всё «зараз», он выключается из вещных связей. Он близок к открытию того, что наделял свойствами Целого или Мира — он сам. Однако, текст зависает в точке, близкой, но не достигающей истины. Имя этой точки — «Мыр», то есть колебания от опыта созерцания Целого к банальному восприятию его частей, от мысли о единстве к переживанию различия… Мы лишены подобных колебаний. Мы подходим аналитически: мир был вокруг Я, затем только для Я, а потом он исчез, оставив войну (как не-мир).

 

 

 

2.

 

Меня ты беспокоишь нива

твои разрезы трав глубоких

и шелест листьев едва слышный;

Как всё нарочно происходит!

 

Опять без устали туманной

во взгляде золотят колосья

И крыши дачников так пьяно

Скосившись вдаль меня уносят

 

То фиолетов островок шалфея

минует лопуха мясную толщу

Крапивой предваряет посевную;

Кто здесь разбрасывает рощи?!

 

Так рьяно и нелепо — передышкой

симфонии полей антрактом:

стремятся выше, даже слишком!…

Дороги в них ведут куда-то…

 

И снова мягкий скошенный зеленый

салатовый; …заваленный забор

И до сих пор чернеет смоль сторожки

гнездился где путейный разговор.

 

Кого ни ослепляла нива

ко мне пошли — ведь их утешу я

Найду слова для них родные

и заберу напрасные поля!

 

Прилягу там, где близится осока

С черемухой сойдусь по самый пень

И очень, очень станет мне глубоко;

Растопим печь, сжигая день.

 

* * *

 

Комментарий

«Меня ты беспокоишь…»

 

В следующем трехстишии уже в названиях дважды упомянуты некие «Ты». Первое «Ты» относится к пейзажу. Волнующий опыт проникновения сквозь почти бесконечные толщи травы… Это всего лишь одна поездка на электричке в разгар лета. Это диктант от Солоухина, певца земель, который сам сообщал о том, что ему остаётся только записывать… Речь полей может быть снята с языка, который в равной мере принадлежит и человеку, и природе. Едва заметное подрагивание лепестков смысла ощутимо не менее, чем ветхая сторожка и заваленный забор. Опыт поэта не заканчивается в вещах, и очень жаль, если запечатленным остается только чувственный оттиск происходящего. Стих стремится взять вместе пейзаж и его созерцателя, быть моментом их взаимопроникновения…

Поэтому-то «напрасные поля»! У нас не получается вместить Красоту, выслушать терпеливо её обещания и внять её требованиям. Она больше нас, отчего мы плачем, а ей тоже становится жалко нашей опустошенности, отчего и роса такая на листочках, хотя давно уж не было дождя. Быть может, эта Красота нив, неисчислимых трав безумие, летнее превозмогание — даны в качестве компенсации за одномерность русской зимы. Избыток чувств характеризует ситуацию, когда единичное впечатление не прекращается, а множит себя в уже новых впечатлениях, в каждой новой травинке, она — в солнечном луче, он — в холме, тополях и так далее…

 

 

* * *

 

 

Ты видишь женщину, я вижу только знак

Момент технический улаживанья судеб

Через ухаживанье в монолитный брак;

Весь этот знак того, чего уже не будет:

Ни одиночества, ни стылости абсурда.

Прощай, Камю, великорусский сплин, пока!

Она дороже всех, она причина утра

Зардеться и продлиться на века…

Пульсирует рука, биенье это счастья

Покойный хлеб, удачно разделённый

На половинки, кофием сплоченный,

Подлить туда любя деепричастием

Немного молока, и рома, и свидание

Смешать и настоять недели две

…как обещание — зачатие…

И это всё произошло мгновением:

Усилия судьбы пустынный запустили рок,

Цепь выгорает, длится напряжение;

А виден только конский хвостик у неё.

Вопросом он нанизан на её вопрос: давайте встретимся в субботу просто так?

И ты наверно попадаешь в такт…

Ты видишь женщину, я вижу только знак.

 

* * *

 

Комментарий

«Ты видишь женщину…»

 

Второе «ты» в трехстишии относится к тому, кто способен различать женщин. И в то же время обладает талантом провидца. Обладает в той мере, в какой событие развернуто уже впереди чьей-либо воли. Ах, дорогой читатель, мало ли бывает околесицы вокруг того, что действительно важно?! А ведь его прозревает и ветхая бабка, когда видит, как молодой слегка задевает локоток девицы, еще не смущенной, но явно готовой зардеться.

Эти жалкие миллисекунды уже отражены в сознании старухи (уж извините, пока мы пишем текст, она не становится моложе) в качестве прозрения о том, что только произойдет, «если…» Знак для человека это всегда «если». В этом стихе женщина это знак, то есть указание на то, что будет. Это «будет» дано для этого «ты» как цепь феноменов избавления от одиночества, романтической встречи, завтрака, становления отцом, воспоминания о знакомстве. И хотя стих явно не написан от лица пожилого человека или же пророка, он повествует о том, что происходит с нами иногда в одну секунду, а в ней — пояс взаимных отсылок. Все это, что было и будет, просто «Есть».

 

* * *

 

 

Исправленный вчера поблекший стих

Как недотрога ищет легкого касания

Чужого взгляда пойманного и — случайно! —

Он двери раскрывает только для своих.

Ах, этот бренный и несовершенный стих!

 

А может и сегодня длится день

Начавшийся вчера в закатной бухте

И до сих пор нас то, что манит — тухнет

Шаги навечно остаются на песке…

 

Как волокно стремится к пустоте,

Так стих тончается с кругами

Песок оплавился стеклом,

И стал песочными часами.

 

А жизнь, висевшая на волоске,

Взбирается опять по волоску.

 

Лишь строчки вьются все быстрее

По музой данному веретену

Стихи вбирают как умеют.

Не выбирают, но — проймут!..

 

* * *

 

 

Комментарий

«Исправленный вчера…»

 

Теперь, пройдя должную подготовку, в «Исправленном вчера поблекшем стихе» мы напрямую модулируем вечное. Знаки повествования становятся символами самого времени. Правда, если бы мы хотели написать о времени, нам надо было бы занять позицию вне него. Снизу не видно верха, грубое ухо слышит только «Му-у-у» в мелизмах Моцарта. Нам нужна некоторая превосходная позиция. Попробуем её отыскать в самой материи произведения.

Автор готов поделиться здесь безбрежным пляжем. Вы на Черном море, коса достаточно большая, чтобы волна успокаивала своим расширением. Мандельштам выводил концы улыбки, не шутя уходящие в океанское безвластье… и это была «улитка» дитя. Потрясающее не-столкновение! Суша и море (здесь не имеет значенья масштаб географический: море или океан) верные партнеры². Представьте, что вы с любимым (-ой) видите эти утопленные в колыханье глади качели. Солнце тает, закат… Песок…

Все это служит канвой для встречи вечного и не очень. Одна нейросеть считает, что фактура стиха вообще посвящена судьбе творчества. Как оно остается жить, карабкается вновь по истончающейся линии себя. Ведь и у нас кончается запал, и мы не можем творить, покуда вынуждены жить. Нам требуется решить много важных вопросов: семья, дом, пропитание, карьера… И тем не менее уже почти забытое слово «преодолевает тлен», неизбежно «находит адресата, пронзая время». Если это «метопоэтический текст», то впору говорить и о приятнейшей передислокации: превосходная позиция автора — само Событие летней неги в приморских песках, почти как на той картине, что таится в комнате едва ли успешного сценариста Бартона Финка³. Мы действительно видим эти волны, прекрасную незнакомку, но не более чем читаем, пишем или мечтаем об этом. Границы между тем, что было вторичной продукцией, осмыслением опыта и им самим — были, а теперь — стерты.

 

 

² Формалистом может быть назван тот, кто рассуждает о границе между ними.

³ В конце известного фильма братьев Коэн познавший поражение на Голливудском поприще сценарист бредёт по пляжу, встречая на нем ровно то, что видел у себя в номере отеля, где вымучивал сюжет фильма о простых людях из народа, о борцах. Отметим контраст между его попытками представить жизнь борцов, и прямым доступом в изображение, которое он получает в своеобразный дар… Не случайно живая девушка, копирующая девушку с картины из отеля (Бартон мог смотреть на неё в поисках вдохновения, строча напротив), отвечает на вопрос о своей принадлежности к актрисам: «Не глупите». Она не может теперь только изображать, а то, что Бартон видит перед собой — быть фантазией одного сценариста. Изображение, представление наконец-то стали Реальным.

 

 

3.

 

Любовь Всей Моей Жизни.

Каждое слово объемно во фразе.

Любовь это ветер колосьев,

Лишенный как поле вершины,

Где смех беззаботный, и много не просят,

Как зов безответный, великий, как Лето;

Он манит спросить: а вы знали про Это?

Заветы раздеты, и пони резвятся во ржи,

И плещется что-то в недрах пещеры

В надежде быть чей-то лаской пригретой.

Услышит оно ли голос Любви?..

 

Лишь на обрыве встречается Всё:

О чем это слово, такое большое?

Обломки пространства, флюиды её

Многозначительных взглядов, теней

Переплетение в том переулке, что здесь

Только вздох, поцелуй и набросок утренних

Обещаний.

Всё это частицы тебя и меня.

Всё — это почти Ничего.

 

«Моё» это слово тоже как русское поле,

Только его я хочу отпустить с того же обрыва,

Ребячество разве его остановишь:

Везде видеть только Моё.

 

И наконец мы добрались до Жизни

Объемней представишь разве

Её: от бурундука до протоплазмы

Влюбляет в себя крепче иных

Жизнь это там, где Всё было…

 

Слова нашей фразы исходной —

Теперь прозвучат воедино.

В них тайной молчит заповедная ночь.

Подобно святой повитухе

Стремятся родить в прекрасном

Помочь.

Подростки уже на заклание всякого чувства идут

Ради этого заклинания:

Любовь Всей Моей Жизни

Любовь Всей Моей Жизни

Любовь Всей Моей Жизни

 

* * *

 

Комментарий

«Любовь Всей Моей Жизни»

 

«Любовь Всей Моей Жизни» представляет собой комментарий на каждое из упомянутых слов. Затем, когда «Любовь», «Всё», «Жизнь» приобрели достойный облик в интерпретации, мы восстанавливаем фразу целиком. В последних строках ударение ложится по порядку на каждое из слов с каждой новой строфой.

Первая часть мне нравится своим насыщенным и игривым «вы знали про Это», рифмующимся с зовом, «великим как Лето» (очень точно! Лето это не маленькая, а Большая Жизнь); музыкальность строк несомненная. Также тут имеется отсылка к Тютчеву, в своё время поразившему меня образом «безумья жалкого», которое мнит, что слышит звуки, что-то ощущает в раскаленной местности. У меня сложилась четкая образная корреляция с Голлумом из экранизации «Властелина колец». Она совершенно необязательна. Эта неопределимая сущность, абстракция из болезненных людских состояний, действительно может существовать как тень чьего-то бытия. Привлекательность стиха заключается в том, что имеющаяся серия картин безумия постоянно намекает на некоторую субъективность или сущность, однако вряд ли её имеет… В моем стихе роль такого полусуществования исполняет то, что «плещется… в недрах пещеры».

Далее представлен комментарий на слово «Всё», слову «моё» уделено, ради совпадения содержания и смысла, мало места. Также вводятся элементы Встречи, что есть переход от какой-то любви к её particulars, конкретным элементам.

Фраза «подростки уже на заклание всякого чувства идут» напрямую отсылает к затмевающему фактору Сердечных Дел. Все остальное перестает интересовать влюбленного. Подросток переживает в первый раз, и ему мнится, что это навсегда. «И все навсегда остается таким…». Однако, как мы знаем из того же стиха, «… где кораблик? Уплыл. Где Река? Утекла».

 

* * *

 

 

…восстание губ Гермиона твоих

лелеять Небраску и солнечный ветер

Пишу в междускалии творческий стих

Орёл помогает, и в целом на свете

нам больше не нужно помимо двоих

кого-либо слышать на этой планете

Пускай развернется альпаковый плед,

и матушка нас приютит Аризона

Чай не остыл и забвения след

роняет восстание губ Гермиона…

 

* * *

 

Комментарий

«…восстание губ Гермиона твоих»

 

Идем далее.

«Гермиона» принадлежит к жанру коротких зарисовок настроения. Это чья-то, или даже ничья, сцена отдохновения. Подготовительный эскиз для более масштабной вещи. И всё-таки чудесный в своей компактности. Здесь важна мимолетность «восстания губ», все события помещаются, сжимаются в этот опыт с небольшой дисперсией соседствовавших обстоятельств. Допустим, это действие юноши на свою прекрасную рыжеволосую даму «G» или «Г». Сомнений ввиду многозначности, какие мы наблюдали в нашей пятой зарисовке, тут нет. Для нас это застывшее движение, а для него суть неизбывное повторение. Он помнит об этом, и наша гипотеза состоит в том, что каждое усилие по воспоминанию созидает внутренний объект. Поцелуй внутри — сознания, ума, головы или даже души — этот памятный поцелуй уже не равен тому первому касанию, соединившему тревогу и надежду (привет «любви как вдруг»). С чем встречается тот, кто читает про это «восстание губ»? Не с романтической эмпирией юноши, и даже не с его памятью о ней, но с кристаллизацией сцены. Событие наградило нас фразой, а из него развернут предположительно чей-то опыт. Я слышу опустошенность в последней строке, и в то же время некоторое приобретение.

 

 

* * *

 

Нам с тобой не хватает ничейной земли

Чтобы дикие львы наш покой берегли

И скупец обронял бы слова о любви:

Так любить как они только люди могли

 

Не мосты разведённые и не костры

И пожар столь велик, что не нужно искры

Начинается смех — повстречалися мы,

А не скрип, и не страх медной той стороны…

 

Отчего же в России крапивой порос

Этот маленький холм, где могли бы всерьёз

До утра обсуждать каждый мелкий вопрос

Здесь качели скрипели бы между берёз…

 

Отчего нам лекарства, о, пастырь очей,

Не прописан рецепт от бессонных ночей

Почему её взор воцарился в душе?!

И вернётся ли к стаду ягненок уже?

 

Я лелею твой лик, но всё дальше вертеп

Упускает надежду, кто ей был согрет

Неужели Шекспир не допишет Сонет?

У меня только правда — в ночи минарет

 

На открытке написано карандашом

У тебя будет всё хорошо, и потом

Вместо подписи знак, что случился излом

Это слезы засохли так — сургучом…

 

О, отдали бы вы эти горсти земли

За спокойствие этой безгрешной любви

Чтобы парк возвели, дивный сад на мели?

И селились в нём дикие львы…

 

 

Комментарий

«Нам с тобой не хватает…»

 

Далее.

От комментария к отдельным словам, от внимания к промежуткам между ними, в третьей трети триады мы получаем Целое. Диалектическое движение временно приостановлено: синтез идеи Любви осуществлён. Так, примирены в композиции последней работы и «Любовь Всей Моей Жизни» и «Гермиона», стратегия и тактика совместной жизни, зарисовка и глобальный сюжет. Но принесла ли кому-то радость встреча абстрактного и конкретного?

Как мы знаем из Феноменологии Духа, мирное существование двух аспектов Бытия это иллюзия. Но в данном стихе причина диалектического непокоя уже не таится в союзе сердец. Дело не в трениях между мужем и женой, и не в неурядицах иного рода меж партнерами. Скорее люди не нашли общего места. Ведь бывает и так, что талантливый человек — но не вовремя! Не идут по его следам стопы соотечественников (размер имеет значение?). И талант пропадает, золотые руки за мотыгой серой. И наоборот, зауряд из толпы наделяется нимбом медийной славы, поскольку удачно попал в СВОЁ время. Бывают, конечно, и промежуточные варианты, и миллион этих вариантов. Кому-то Фортуна благоволит, а кого-то не возьмет в крайнюю попутку до удаленного города.

Я не делаю тут концептуальных различий между местом и временем. Наша земля не есть вне­временное образование. Наш мир открыт современникам и может быть закрытой шкатулкой древним грекам. И для Любви нужно место-время. Метафизика пытается воплотиться, но сталкивается с совокупностью физических условий. Именно это происходит, когда молодые решают квартирный вопрос, согласовывают графики работ, совместное проживание. Один послан в пустыню, другая — ждёт в тайге. Мы должны оседлать гипнотизирующие напевы повседневности! Можно подать объявление в газету: ищу укромный уголок для своей Л.

 

 

4.

 

Эмигрант

 

Тоска по Родине моей

которую

никто не видел.

Следы, ведущие туда

Ни разу где

я не бывал.

Реки играл изгиб

своим

Теченьем тихим.

И я опять под тишину

Немногословно засыпал.

 

Вели меня туда

два горделивых брата.

Сомненьем

полнился причал.

И начинал играть скрипач

Как будто плакал.

Два брата были два мои плеча.

 

Стояла ночь — я это помню точно

На корабле я прибыл — как иначе?

Не разрешая попрошайничать детишкам

Вручили калача аналог сочный,

И бочку хереса открыли, передачи

устроив правильный порядок.

Торжественно отдали в мир Иной…

 

Как хорошо в краю далёком чужеземном

Покойно сердце — оснований нет!

Река же оказалась морем,

А сомнение — причиной

Того, что выписан в один конец билет.

 

Длиной сравнялись день и тени.

Калина красная пошла на финики в размен.

Не видно лиц, и ткани паутиной

укутывают выжженого взгляда тлен.

 

Белесые пещеры их дома

наверно глина.

Биение моих далеких гор

Я обнаруживаю в городе старинном

Где неизвестных инструментов звон

Роняет медную насмешку. К новоселью —

Я получаю в дар то пепел, то орла;

Однако раз за разом выпадает решка,

Она отводит взгляд издалека, —

Краду его, как будто вор

в неразличимой спешке.

 

О, неужели есть такая форма чаши?

Зачем вы собираетесь по трое вечерами?

Куда процессия идет песком сжигая

Босые ступни, воспевая гимны? —

невыразимое лицо старухи, ее дыхание…

 

Теперь я замечаю, что покаты

Были наши крыши.

А здесь — и небо будто ближе.

 

За двором двор,

иду

Выводит переулок

На высоту крутую, на простор

бреду

Он завещает запах моря сильный

И соль сопровождает чаек хор:

А-у! А-уу!

Смотри, откуда прибыл в край далекий чужеземный

Оттуда, где у неба нет опоры, прибыл ты,

Где наши Боги потеряли силы

Фортуною храним, белесый, невредимый

Шел на плоту, а за тобой

гигантской тушей кит

сопровождал паденье мира в бездну.

Зачем оттуда ты приплыл, покинул свой причал?!

Мои два брата дрогнули как будто два плеча

с которых что-то тяжкое упало.

 

И в этот миг прервался Сон о крае

В котором чувство странное меня питало

Что оказался в отдаленьи от всего

Но в то же время ближе, чем бывает,

К той Родине, которую

Не знаешь и не видел,

Хотя поют о ней на языках различных

В любой из суверенных ныне стран;

Я лишь проснулся там, где очевидно

Я был навеки обреченный Эмигрант.

 

Комментарий

«Эмигрант»

 

Изначальным событием, побудившим меня зачать эти строки, было сновидение. Я был в знакомом городе, но в его настолько неизвестной части, что это приводило в трепет. Знакомая вам карта, на которой пробел, черная дыра. Как мог я не знать о таком месте?! Аналогичную ситуацию описывал Павич в «Вопросах особого вида», где трудность состояла в достижении цели: неизвестно было, где искать новую квартиру друга, куда ушла вся компания, от которой автор отстал вместе с приятелем. Моему уму в сновидении была доступна вся карта города (назовём его «Петербург-X»), я знал её не хуже, чем Павич — Белград. Однако и у зрака есть слепая зона, а в известном — семиотическая пропасть. В зоне той изгибалась река, чёрная, но переливчатая, лишь своей игрой отличная от глубокой ночи. Очертания строений были едва заметны, но одно манило к себе вплоть до неизбежного приближение к нему. Река семиозиса, построение интерпретации…

Во внушительного размера здании внутренняя планировка была, как в студенческом общежитии. Комната на четырёх человек, соответствующее число кроватей. Выйдя на улицу, я застал празднующих что-то людей, мне неизвестных. Всё неведомое мне — здание, река, люди, — контрастировало с чувством если не дома, то родного места, где обретаешь успокоение. Неизвестное в известном, укорененность в чужом.

Начинал писать я по мотивам сна, взяв за отправную точку околоводную площадь, сам мотив отправления в чужие земли. Названием я стремился попасть в центр водоворота, извлечь из него обломки, соорудить из них плот Опыта — такого контрастного: «Ты не здесь, но на самом деле Здесь, и это Хорошо».

Стихия стиха всегда приносит что-то своё. В работе обнаруживаются образы, мотивы, сюжетные составляющие, которые не подразу­мевались в источнике⁴. Вернее, сам первичный текст, соединяясь с тобой, «одаряет» в обход первоначального замысла. Оно и к лучшему! Полифония достигается только тогда, когда текст, душа мастера и множественная Идея взаимодействуют. Исходный замысел будет трансформирован силами, просящими рассказать историю о ком-то ещё. Продолжая аналогию с «Вопросами…», добавим к ней дополнительный горизонт: что будет с нашими друзьями и очень далекими людьми, иными поколениями, если такой текст, как «Эмигрант», будет существовать?⁵ Даст ли он рекомендацию человеку, погруженному в неизвестность? Будет ли востребовано ощущение «знания о собственном незнании», в конечном итоге приводящее к катарсису или по меньшей мере к чарующему успокоению?

Текст дописан, а ваше приключение вместе с ним — только начинается.

 

 

⁴ В любом случае, это полезно и поучительно — искать различные истоки для творчества, в том числе в его процессе.

⁵ Павича не очень интересует, действительно ли те, кто оказываются в тупике (жизненном и/или семантическом), «заколдованном круге», просто не получили какую-то информацию из книг. Скорее само существование книг а значит их содержания значимо для ориентации человека, которых мог и не знать о них (не то, что читать!), на местности и в разнообразии событий. Тем самым усиляется магическая трактовка послания Павича.