Пьер Грипари:

Послесловие для взрослых

к сказкам с улицы Брокá

 

 

Дети все понимают. Если бы эту книгу читали только они, мне бы и в голову не пришло писать какое-то предисловие. Но увы, я подозреваю, что собранные в ней сказки будут прочитаны также и взрослыми. Поэтому, как мне кажется, я должен дать некоторые объяснения.

Улица Брокá непохожа на другие. Если вы возьмете карту Парижа, то увидите (или вам покажется, будто видите), что улица Паскаль и улица Брока пересекают под прямым углом бульвар Пор-Руаяль. Если же, уверившись в этом указании, вы сядете в свою машину и поедете по упомянутому бульвару, надеясь свернуть на ту или иную из искомых улиц, то можете хоть сто раз подряд мотаться взад-вперед между Обсерваторией и кварталом Гобеленов, все равно их не найдете.

Так что же, — спросите вы, — выходит, улица Брока и улица Паскаль это миф? Ничуть не бывало! Они существуют, да еще как существуют! И обе идут по прямой (или почти по прямой) от бульвара Араго к улице Клод Бернар. Но ведь тогда они должны неизбежно пересечь бульвар Пор-Руаяль?

На карте объяснения этой аномалии вы не найдете, потому что у карты всего два измерения. А Париж в этом месте, словно Эйнштейнова вселенная, имеет некоторую пространственную кривизну и проходит как бы сам над собой. Я извиняюсь, что употребляю здесь научно-фантастический жаргон, но иначе этого не объяснишь: улицы Паскаль и Брока представляют собой некую впадину, прорыв в трехмерное субпространство.

Теперь оставьте свою машину в гараже и снова отправляйтесь на бульвар Пор-Руаяль, но в этот раз пешком. Начните от Гобеленов и ступайте вперед — все равно по какому из тротуаров. Скоро вы заметите, что линия домов вдруг прерывается, образуя пробел. И вы движетесь уже не вдоль стены или мимо какой-нибудь лавочки, а над пустотой, огражденной парапетом, чтобы никто туда не свалился. А рядом, подобно входу в метро, открывается лестница, ведущая куда-то вниз, во чрево земли. Спускайтесь без страха. Очутившись внизу, вы обнаружите, что попали вовсе не под землю, а на улицу Паскаль. И над своей головой увидите нечто, напоминающее мост. Этот мост и есть часть бульвара Пор-Руаяль, который вы только что покинули.

Чуть подальше от Гобеленов этот феномен повторится снова, на сей раз с улицей Брока.

А теперь оставим в стороне улицу Паскаль, слишком прямую, слишком широкую и слишком короткую, чтобы привлечь к себе тайну, и поговорим об одной только улице Брока.

Эта улица, напротив, крива, узка, извилиста, и выглядит так, будто зажата меж двух крутых берегов. Из-за описанной пространственной аномалии она, несмотря на то, что упирается обоими своими концами в Париж, сама как бы не совсем в Париже. Она будто на отшибе, правда, в другом измерении, будто подземная, хоть и под открытым небом, и представляет собой нечто вроде маленькой деревушки, что создает для населяющих ее людей совершенно особую атмосферу.

Во-первых, все они знакомы друг с другом, и каждый примерно знает, чем занимаются остальные. Что для такого города, как Париж, случай почти исключительный.

Далее, все они попали сюда из самых разных мест, коренные парижане тут редкость. Мне на этой улице попадались кабилы, «черноногие» ¹, испанцы, португальцы, итальянцы, один поляк, русский… и даже французы!

Наконец, людей с улицы Брока объединяет еще одна общая черта: они обожают всякие выдуманные истории.

Мне в моей литературной карьере хватало несчастий, большую часть которых я приписываю тому факту, что француз вообще и парижанин в частности не любит выдумок. Он требует правды или по крайней мере правдоподобия, реализма. Тогда как меня по-настоящему интересуют только те истории, про которые я наверняка знаю, что они никогда не случались, никогда не случатся, да и не могут случиться. Я убежден, что какая-нибудь невероятная история, не имеющая ради собственного оправдания ни малейших документальных или идеологических притязаний, уже в силу одного этого способна содержать гораздо больше внутренней правды, чем история просто правдоподобная.

Тут я, быть может (говорю это для того, чтобы самого себя утешить), на свой лад гораздо больший реалист, чем все те люди, которым кажется, будто они любят истину, и при этом глупо позволяют обманывать себя скучной ложью — правдоподобной ровно настолько, насколько она скучна!

А теперь (один раз не в счет) вот вам подлинная история.

На улице Брока в доме под номером 69 (Знаю, знаю! Не хватало еще, чтобы меня обвинили в Бог знает каком игривом намеке! Однако ничего поделать не могу: это именно 69, а вовсе не 67 или 71. Если уж вы так любите правду, то вот вам, получайте!) — итак, я сказал: в доме под номером 69 по улице Брока есть бакалейная лавочка с буфетной стойкой — заведение Папы Саида, кабила, женатого на бретонке. Во времена, о которых я говорю, у него было четверо детей: три девочки и один мальчик (позже появился и пятый). Старшую из девочек звали Надия, вторую Малика, третью Рашида, а маленького мальчика, самого младшего — Башир.

Рядом с лавочкой имеется гостиница. В этой гостинице среди прочих постояльцев проживал тогда г-н Риккарди, итальянец, как можно судить по его фамилии, тоже отец четверых детей, старшего из которых звали Николя, а младшего (точнее, младшую) — Тина. Прочие имена я не упоминаю, это тут ни к чему и только сбивало бы с толку.

Николя Риккарди, отец которого был клиентом бакалейной лавки, часто играл на улице с детишками Саида. Так продолжалось в течение некоторого времени, и никому бы и в голову на пришло написать обо всем этом в книге, если бы в один прекрасный день там не появилась одна странная личность.

Звали этого человека господин Пьер. Был он довольно высокий шатен, стриженный под ежик, с каре-зелеными глазами и в очках. Лицо его неизменно покрывала двухдневная щетина (люди даже недоумевали, как это ему удавалось поддерживать ее в таком состоянии, которое для щетины является временным), а его одежда, вне зависимости от того, что на нем было надето, казалось, вот-вот распадется на лоскутки. Он был сорокалетним холостяком и обитал наверху, на бульваре Пор-Руаяль.

На улице Брока он появлялся только затем, чтобы заглянуть в закусочную Папы Саида, но приходил часто, в любое время дня. Его вкусы, впрочем, были просты: питался он, похоже, одним лишь печеньем и шоколадом, а также фруктами, если они имелись, и сопровождал все это крепким кофе со сливками или мятным чаем.

Когда его спрашивали, чем он занимается, г-н Пьер отвечал, что он писатель. Но, поскольку книжек его никто нигде не встречал, и менее всего у книготорговцев, то этот ответ никого не удовлетворял, и население улицы Брока стало задаваться вопросом, на что же он живет.

Когда я говорю: население, я хочу сказать взрослые. Дети-то ничем таким не задавались, поскольку сразу поняли: господин Пьер темнит, потому что он не человек, как другие, а настоящая старая колдунья!

Чтобы его разоблачить, они пускались вокруг него в пляс с криком:

— Старая врунья, дурацкая колдунья!

Или даже:

— У колдуньи-образины побрякушки из резины!

Г-н Пьер тотчас же сбрасывал маску и становился тем, чем был на самом деле: он натягивал свой плащ на голову, высовывал наружу одно только лицо, опускал большие очки до самого кончика носа, а затем, жутко скривившись и выпустив все свои когти, кидался на детей с визгливым, гнусавым смешком, каким могла бы засмеяться разве что старая коза.

Детишки разбегались, словно были страшно напуганы, хотя на самом-то деле не так уж сильно и боялись: стоило колдунье настичь их, как они оборачивались против нее и пускали в ход свои кулачки. И в этом они были совершенно правы, потому что именно так и следует поступать со старыми колдуньями. Те ведь опасны ровно настолько, насколько их боятся. Стоит их разоблачить и дать отпор, как они становятся скорее смешными. И тогда их уже можно приручить.

Так оно и случилось с г-ном Пьером. Едва дети вынудили его разоблачить себя, как все, начиная с него самого, испытали изрядное облегчение, и у них не замедлили установиться нормальные взаимоотношения.

Однажды г-н Пьер сидел за столиком в компании со своим вечным кофе со сливками, а дети вокруг него. И как-то так само собой вышло, что он начал рассказывать им какую-то историю. На следующий день он по их просьбе рассказал другую, а в следующие дни еще и еще… Чем больше он их рассказывал, тем больше дети просили. Г-ну Пьеру пришлось перечитать все сборники сказок, какие он только читал со времени собственного детства, с единственной целью — удовлетворить своих слушателей. Он пересказал им сказки Андерсена, братьев Гримм, сказки русские, греческие, французские, арабские… а дети требовали все новых и новых.

Года через полтора, когда иссякли все запасы, г-н Пьер сделал предложение: собираться каждый четверг после обеда и вместе выдумывать совершенно новые истории. А когда наберется достаточно — составить из них книжку.

Сказано — сделано, так вот и появился на свет этот сборник. Стало быть, сказки эти принадлежат не одному только г-ну Пьеру², потому что придумывал он их совместно со своей публикой. А те, кто никогда не творил в подобных условиях, вряд ли могут себе вообразить, сколько дети способны привнести идей, поэтических находок и даже драматических ходов смелости порой необычайной.

Приведу несколько примеров, в первую очередь начальные слова из «Пары башмачков»:

 

Жила-была пара башмачков, которые взяли, да и поженились. Мужем стал правый башмачок, его звали Николя, а женой левый, его звали Тиной.

 

Эти несколько строчек, где вся сказка уже содержится в зародыше, принадлежат юному Николя Риккарди, чью младшую сестренку и в самом деле звали Тиной.

Амулетка, кукла-всезнайка, действительно существовала, равно как и гитара — верная картошкина подруга. И сейчас, когда я пишу эти слова, маленький хитрый поросенок все еще служит копилкой в заведении Папы Саида.

На стойке той же закусочной в 1965 году стояла и банка с двумя рыбками — одной красной, другой крапчатой. Именно Башир первым подметил, что эти рыбки вполне могли бы быть «волшебными», вот почему они и появились в «Колдунье из чулана для метел».

Что же касается тех, кто скажет, что эти истории для детей чересчур серьезны, то я заранее отвечу им с помощью последнего примера:

В первой версии сказки, озаглавленной «Дом дяди Пьера», мой призрак замечал, что он призрак, оттого, что девочка, забавляясь, проводила рукой сквозь его бесплотную ногу. И именно Надия, старшая дочурка Папы Саида, набрела на гениальную мысль усадить девочку прямо в кресло призрака, чтобы тот, проснувшись, обнаружил ее в своем животе. Эти самые слова Надия в точности и сказала. Оценят ли взрослые символическую значимость этого великолепного образа и его нравственную красоту? Этот бедный старый призрак, законченный тип озлобленного одиночки, тупого и черствого бобыля, обретает вдруг в самом себе доступ к свободе, истине, великодушию, и вдруг достигает избавления благодаря одному единственному слову, когда символически становится матерью. Мой друг Ницше тоже говорит, не припомню где, о мужчинах-матерях… Понадобилась маленькая девочка, чтобы прийти к подобной же мысли.

На этом я и остановлюсь, потому что для детской книги все же чересчур, если предназначенное для взрослых предисловие занимает места больше, чем сказка средней длины.

Так что мне больше нечего сказать, кроме того, что я желаю доброго чтения моим маленьким друзьям с улицы Брока, из прочих мест и отовсюду.

 

1966 г.

 

¹ «Черноногими» называют французов и прочих европейских колонистов, родившихся в Северной Африке.

² Кроме сказки «Незнамо кто, незнамо что», навеянной русским фольклором.

 

 

 

ПРО КАРТОШКУ И ЕЕ БУРНЫЙ РОМАН

(из книги «Сказки улицы Брокá»)

 

 

Жила-была картошка — обыкновенная картофелина, вроде тех, что мы видим каждый день, но жутко честолюбивая. Мечтой ее жизни было сделаться хрустящей картошкой-фри. И, возможно, именно это с ней и случилось бы, если бы один мальчуган, хозяйский сынишка, не стащил ее с кухни.

Укрывшись со своей добычей в комнате, мальчишка достал ножик из кармана и стал украшать картошку резьбой. Сначала он сделал ей два глаза, и картошка смогла видеть. Затем сделал ей два уха, и картошка смогла слышать. Наконец, сделал ей рот, и картошка смогла говорить. А после всего этого поднес ее к зеркалу и сказал:

— Гляди, какая ты стала красивая!

— Какой ужас!- возопила картошка. — И вовсе я не красивая! Я стала похожа на человека! Раньше я была значительно лучше!

— Ах вот как! Ну и ладно, — сказал мальчишка обиженно. — Раз ты такая…

И бросил ее в мусорный бачок.

Рано поутру весь мусор вывезли на свалку, и картошка оказалась за городом, в большущей куче отбросов.

— Тут очень мило, — сказала она. — И довольно многолюдно. Полным-полно всякой интересной публики… Вон, например. Кто эта особа, похожая на сковороду?

То была старая гитара, треснувшая пополам, у которой оставались всего две струны.

— Здравствуйте, мадам, — сказала картошка. — Как вы элегантны. Прямо вылитая сковорода.

— Вы очень любезны, — ответила гитара. — Я не знаю, что такое сковорода, но все равно очень вам признательна. Вы правы, я не из простых. Меня зовут гитарой. А вас?

— Ну а меня картофелиной. Я корнеплод. Однако вы можете звать меня просто картошкой, потому что с сегодняшнего дня я считаю вас своим близким другом. Благодаря своей красоте я была предназначена стать картошкой-фри и наверняка стала бы ею, если бы хозяйский мальчишка не похитил меня с кухни. Но это еще не все: похитив меня, этот негодяй совершенно обезобразил мою внешность, вырезав глаза, уши и рот…

И картошка разразилась горькими стенаниями.

— Ну, не убивайтесь так, — оказала гитара. — Вы еще очень хорошо сохранились. К тому же теперь вы можете говорить…

— Правда, — согласилась картошка. — Это большое утешение. В конце концов, знаете, что я сделала напоследок? Увидев, что это маленькое чудовище сотворило со мной, я в гневе схватила его нож обеими руками, отрезала ему нос и спаслась бегством.

— Вы очень хорошо поступили, — оказала гитара.

— Правда? — отозвалась картошка. — А вы-то сами, собственно, как сюда попали?

— О, — сказала гитара, — долгие годы я была лучшей подругой одного красивого юноши, который нежно меня любил. Он склонялся надо мной, брал меня на руки, ласкал, поглаживая мой живот и пел мне красивые песни…

Гитара вздохнула и продолжила с горечью в голосе:

— Но однажды он вернулся домой с какой-то незнакомкой. Это тоже была гитара, но вся из металла — тяжелая, вульгарная и такая глупая! Она отняла его у меня, околдовала! Он и в руки-то ее брал не для того, чтобы петь ей нежные песни, нет! Он яростно царапал ее ногтями, испускал дикие вопли и катался с ней по полу — можно было подумать, что они дерутся! Впрочем, он ей не доверял. Доказательство? Он держал ее на привязи!

На самом деле красивый юноша обзавелся электрогитарой, и то, что старая гитара приняла за поводок, было электрическим шнуром, с помощью которого он подключал ее к розетке.

— Но как бы там ни было, она похитила его у меня. Прошло всего несколько дней, а он уже ни на кого, кроме нее, смотреть не хотел. Для меня у него не нашлось даже взгляда… А я… Видя все это, я предпочла уйти…

Гитара солгала. Она не сама ушла, ее хозяин выбросил. Но в этом она никому бы не призналась. В любом случае картошка ничего не поняла.

— Как это прекрасно!- сказала она. — Как трогательно! Ваша история взволновала меня до глубины души. Я знала, что мы поймём друг друга. Впрочем, чем больше я смотрю на вас, тем больше вы мне кажетесь похожей на сковороду.

Однако их беседу услышал какой-то бродяга, проходивший мимо. Он остановился и стал слушать дальше.

— Ну, дела!- подумал он. — Старая гитара толкует о своей жизни со старой картошкой, а та ей еще и отвечает! Ежели я сумею взяться за это дело как следует, мое состояние обеспечено!

Он пролез на свалку, взял картошку и сунул ее в карман. Потом ухватил гитару и направился к ближайшему городу.

А в том городе была большая площадь, и на этой площади расположился цирк. Бродяга постучал в дверь к самому директору.

— Господин директор! Господин директор!

— А? Что такое? Войдите! Чего надо?

Бродяга вошел в фургончик.

— Господин директор, у меня есть говорящая гитара!

— А? Что такое? Говорящая гитара?

— Да, да, господин директор! И еще картошка, которая ей отвечает!

— А? Что такое? Вздор! Вы пьяны, друг мой?

— Нет, нет! Вовсе я не пьян! Вы сами послушайте!

Бродяга положил гитару на стол, потом достал картошку из кармана и пристроил рядышком.

— Давайте теперь! Говорите обе!

Молчание.

— Ну, в чем дело? Вам же есть, что сказать!

Молчание.

— Да говорите же, я вам сказал!

По-прежнему молчание.

Директор побагровел.

— Признайтесь-ка, друг мой, вы явились сюда издеваться надо мной?

— Да нет же, господин директор! Уверяю вас, они обе говорят! А сейчас нарочно упрямятся, чтобы мне досадить, но…

— Вон отсюда!

— Но стоит им остаться одним…

— Вон, я сказал!

— Но, господин директор…

— А? Что такое? Вы еще не убрались? Ну ладно, тогда я вас сам уберу!

Директор ухватил бродягу за штаны и — вжик! — вышвырнул его наружу. Но тут вдруг услыхал у себя за спиной чей-то смех. Это картошка, не сдержавшись, обратилась к гитаре:

— Ну, как мы его? Хи-хи-хи!

А гитара ответила:

— Еще как! Ха-ха-ха!

 Директор обернулся.

— Так выходит, это правда! Вы обе говорите!

Молчание.

— Хватит, — продолжил директор, — дальше притворяться не имеет смысла. Это совершенно ни к чему, я же вас слышал!

Молчание.

— Досадно, — сказал директор с плутоватым видом, — а ведь я собирался сделать вам артистическое предложение!

— Артистическое? — переспросила гитара.

— Да умолкни ты!- шепнула картошка.

— Но искусство так меня влечет!

— В добрый час!- сказал директор. — Я вижу, вы рассудительны. Что ж, будете работать обе. Да. Станете звездами.

— Я бы скорей предпочла стать картошкой-фри, — возразила картошка.

— Вы? Картошкой-фри? С вашим-то талантом? Да это было бы преступлением! Предпочесть оказаться съеденной, вместо того, чтобы стать звездой?

— Почему это съеденной? Разве картошку-фри едят?

— Еще бы! Вы что же думаете, для чего ее жарят?

— Ах, вот как? Я не знала!- сказала картошка. — Ну что ж. В таком случае я согласна. Лучше уж стать звездой.

Неделю спустя по всему городу расклеили большие желтые афиши, на которых было напечатано:

 

БОЛЬШОЙ       ЦИРК

«ФОКУС-ПОКУС»!

Клоуны!       Акробаты!

Эквилибристы! Наездники!

Тигры! Лошади! Слоны!

БЛОХИ !

А  также

ВПЕРВЫЕ  В   МИРЕ!

Ноэми — ученая картошка

и

Агата — гитара, поющая сама по себе!

 

Вечером, на премьере, аншлаг был полный, потому что еще никто в тех краях не видывал ничего подобного.

Когда настал их черед, картошка с гитарой бодро вышли на арену под звуки военного марша. Для начала картошка объявила номер. Потом гитара сама по себе исполнила музыкальный отрывок. Потом картошка запела, а гитара ей аккомпанировала и подпевала вторым голосом, не переставая играть. Потом картошка притворилась, будто фальшивит, а гитара сделала вид, будто поправляет ее. Картошка притворилась, будто сердится, и обе сделали вид, будто спорят, и все это к великой радости публики. Наконец, они сделали вид, будто помирились и вместе спели последний отрывок.

Успех был ошеломляющий. Номер записали для радио и для телевидения, так что о нем заговорили по всему свету. А Шурумбурумский султан, увидев его в «Теленовостях», в тот же день сел в свой личный самолет и прибыл к директору цирка.

— Здравствуйте, господин директор.

— Здравствуйте, господин султан. Чем могу служить?

— Я хочу жениться на вашей картошке.

— На картошке? Но, помилуйте, она же не человек!

— Тогда я ее у вас покупаю.

— Но она ведь и не вещь… Она разговаривает, поет…

— Тогда я ее у вас похищаю!

— Но… вы не имеете права!

— Я на все имею право, потому что у меня денег много!

Директор сообразил, что лучше всего схитрить.

— Вы меня так огорчаете, — захныкал он, — я так люблю эту картошку, так к ней привязан…

— Прекрасно вас понимаю!- сказал султан с легкой иронией. — Что ж, в таком случае я дам вам за нее вагон алмазов.

— Всего один? — спросил директор.

— Ну, два, если угодно!

Директор вытер слезу и шумно высморкался. Потом добавил с дрожью в голосе:

— Я чувствую, что если бы вы дошли до трех…

— Ладно, пусть три, и хватит об этом!

На следующий день султан отбыл в свой Шурумбурумский султанат, увозя с собой картошку, а также гитару, потому что старые подруги не захотели разлучаться. На той же неделе крупный парижский еженедельник опубликовал фото молодой четы под броским заголовком:

 

МЫ ЛЮБИМ ДРУГ ДРУГА!

 

В течение двух последующих недель тот же еженедельник опубликовал и другие фотографии под чуть отличающимися друг от друга заголовками:

 

ОСМЕЛИТСЯ ЛИ ПАРЛАМЕНТ

ПОМЕШАТЬ ВЛЮБЛЕННЫМ?

 

РАЗОБЬЕТ ЛИ ОН

СЕРДЦЕ КАРТОШКЕ?

 

КАРТОШКА ЗАЯВЛЯЕТ СО СЛЕЗАМИ:

ТАК БОЛЬШЕ ПРОДОЛЖАТЬСЯ НЕ МОЖЕТ!

 

ГИТАРА СКАЗАЛА НАМ: УЖ ЛУЧШЕ УЙТИ!

 

И ВСЕ-ТАКИ ОНИ ЛЮБЯТ ДРУГ ДРУГА!

 

Под этим последним заголовком помещалось фото бракосочетания. На следующей неделе газеты заговорили о чем-то другом, так что сегодня об этой истории уже никто и не помнит.